Собрание рассказов

Меня называли безумным, но вопрос ещё далеко не решён, не есть ли безумие высший разум и не проистекает ли многое из того, что славно, и всё, что глубоко, из болезненного состояния мысли, из особых настроений ума, вознесшегося ценой утраты разумности.

...в безумии которого, как мне показалось, появилась теперь некоторая система

«В том-то и штука! Ни на что он не жалуется. Но он очень болен»

У Леграна был очередной приступ восторженности

«заражен мизантропией и страдает от болезненного состояния ума, впадая попеременно то в восторженность, то в угрюмость».

Мы близки к пробуждению, когда нам снится, что мы спим.

Глаза у него были громадные и круглые, как у кошки. Зрачки сокращались и расширялись соответственно усилению или ослаблению света, как это наблюдается у представителей кошачьего рода. В минуты возбуждения они загорались необычайным блеском и, казалось, не отражали, а испускали лучи внутреннего света, как солнце или свеча, но в обыкновенном состоянии были до того тусклы, туманны и мертвенны, что напоминали глаза давно погребенного трупа.

Кто посмел?! Кто позволил себе эту дьявольскую шутку? Схватить его и сорвать с него маску, чтобы мы знали, кого нам поутру повесить на крепостной стене!

Всех, чья должность является синекурой, в той или иной степени уважают, а так как у школькофременского смотрителя колокольни совершеннейший вид синекуры, то и уважают его больше, нежели кого-нибудь на свете. Он главный городской сановник, и даже свиньи взирают на него снизу вверх с глубоким почтением.

Те, кто видит сны наяву, открывают много вещей, ускользающих от тех, кто видит сны только ночью.

Мораль и критики сами позаботятся о себе. Всё, что автор имел в виду, и всё, чего он не имел в виду, выяснится в своё время.

Ничто так не помогает фантазии, как приобретённое опытом знание.

Мой злой гений, словно бы упиваясь своим торжество, последовал за мной и чувственно показал, что его таинственная  власть надо мной только еще начала себя обнаруживать.

Надо ли говорить, что я испытал все муки грешника в аду?

Преступление мое против всего, что в человеке мужественно и благородно, было слишком чудовищно - и, может быть, лишь поэтому оставалось безнаказанным.

Водовород безрассудств и легкомысленных развлечений, в который я кинулся так сразу, очертя голову, мгновенно смысл все, кроме пены последних часов, поглотил все серьезные, устоявшиеся впечатления и оставил в памяти лишь пустые сумасбродства прежнего моего существования.

Старшие ведь обыкновенно не очень-то вникаю в дела младших.

Если существует на свете крайняя, неограниченная власть - это власть сильной личности над более податливыми натурами сверстников в годы отрочества.