И. С. Тургенев. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11

Тургенева люблю давно и прочно. Каждый раз в произведениях писателя поражает умение передать внутреннее состояние человека несколькими штрихами, фразами, описанием жестов, не прибегая к пространным внутренним монологам. Не зря его называли «тайным психологом».

«Вешние воды» - повесть о том, как молодой человек (герою 22-й год) начинает постижение жизни в ее духовном выражении (первая любовь к юной итальянке Джемме) и в плотском (неодухотворенная страсть к Полозовой). Как часто у Тургенева, и здесь мужчина оказывается менее состоятелен в любви, нежели женщина. Так было в «Асе», в «Рудине», в «Нови», в ряде других произведений. Он слаб, нерешителен, не способен устоять перед соблазнами, держать слово, брать на себя ответственность. Очень хорошо о подобных героях написал Чернышевский в замечательной статье "Русский человек на rendez-vous". Конечно, в глазах Джеммы Санин выигрывает на фоне ее педантичного, рассудочного, скучного жениха Клюбера, для которого коммерция стоит значительно выше любого искусства. А если учесть романтическую ситуацию дуэли, так вообще Санин представляется ей героем. Да еще и ее брата спас! Только по молодости-незрелости своей девушка еще не знает, что жизнь состоит преимущественно не из таких вот броских поступков, а из повседневности, в которой важны доброта, честность, порядочность, верность. И здесь Санин оказывается отнюдь не героем. Он не смог сберечь своё первое, такое светлое и трепетное, чувство. Потому так печален закат его жизни.

Любопытно, что Тургенев, большую часть жизни проживший за границей, в повести вовсе не выглядит страстным поклонником Запада, как, впрочем, и его герой. Так, Санин при первой встрече с семейством Розелли с упоением рассказывает о России, ее климате, о русской истории, поёт русские песни и романс на стихи Пушкина.

Первая любовь – это чаще всего трогательные и невероятно нежные чувства, но она не всегда заканчивается счастливым концом.

Дмитрий Санин, по прошествии долгих дел, вспоминает историю своей первой любви. Во время поездки по Европе он познакомился с прекрасной итальянкой Джеммой, которая вместе с матерью держала кондитерскую.

Большую часть повести составляют именно воспоминания главного героя о былых чувствах, которые так и не смогли забыться в его памяти.

История не очень большая, но невероятно нежная. И вместе с этим, в ней встречаются и такие герои, которые вызывают антипатию.

После прочтения истории остаётся приятное чувство ностальгии об ушедшей первой любви.

Ох, как же я люблю Ивана Сергеевича ! Не даром он скорпион, как и я :))
А если серьезно - у него совершенно обворожительный, обволакивающий душу, укутывающий теплым пледом слог...Я прямо таю, когда читаю...Послушайте только!

Боже!!! Это великолепно!!!
А потом у него чудесные, интереснейшие сюжеты! Вчера с большим трудом оторвала себя от книги, чтобы не проспать утром на работу. А как не хотелось...Очень захватывающе, не смотря на всю, казалось бы, обыденность жизненных ситуаций, произошедших с героями повести.
Опять же, Ивана Сергеевича отличный психолог. Он безупречно рисует человеческие души, открывает перед нами всю греховность, низость, мелочность и слабость человека.
А какой тут замечательный тонюсенький юмор!

В общем, я в восторге!
Слушала книгу в исполнении Александра Васильева. Очень подходящее духу повести исполнение. Без излишней эмоциональности, но и не монотонное, не смотря на довольно-таки не простой материал для озвучивания.
P.S. Интересно, мой любимый Арчибальд Кронин не читал ли случайно эту книгу перед тем, как написать «Древо Иуды» ? Очень уж сюжет похож. У меня прямо-таки картинка сразу из книги нарисовалась. Ресторан, молодые люди с девушкой. Наглая пьяная компания...И далее по тексту. Серьезно, очень похоже :)

Быстро и с увлечением проглотил три повести Тургенева: «Асю», «Первую любовь» и «Вешние воды». В каждой из них своя прелесть, но написать захотелось именно о «Вешних водах», которые несколько больше и несколько более комплексны, чем первые две работы.

Мне показалось, что именно в «Вешних водах» Тургенев очень хорошо раскрывается (и как автор, и как некая тень героя) – заграничный русский, легко входящий в контакт с иностранцами, почти растворяющийся в их среде, но в последний момент попадающий под влияние соотечественников. Чем не метафора даже для дня сегодняшнего? Но это уж очень притянуто за уши, так что останавливаться на этом не стоит.

Итак, Германия до объединения, сонные Михели, которые плохо готовят, плохо играют в театре и несколько раздражают богатых русских своими низкими стандартами хорошей жизни и чопорной добропорядочностью. По ней перемещаются состоятельные русские дворяне, которые то влюбляются, то остаются без денег, то взаимодействуют между собой. Из этих деталей Тургенев собирает историю о случайности, порядочности, измене и, несколько неожиданно, дивной страсти.

Именно эта последняя часть о страсти, этот взвинченный темп, этот бег к развязке делают «Вешние воды» такими интересными – Тургенев тут неожиданный, не ведет нас к предсказуемой, закономерной даже развязке, а меняет сюжет (хотя все мы понимаем, что добром дело не кончится) и кидает героя из огня да в полымя. В пляске (хорошо, что не смерти) вокруг героя несутся опереточные итальянцы (эпитет строго оправдан), немецкие комми (внезапно, так называли коммерсантов, а не коммунистов), пьяные офицеры и соблазнительные соотечественницы.

Любопытно мне было обнаружить два примечательных слова – «машинально» в известном нам значение (но от каких же машин ведет начало это слово?) и «лафа» в том же значении, что и сейчас. Сленг, оказывается, в русском очень устойчив.

Мне показалось, что Тургенев немного играл здесь в Достоевского. Возможно, дело в том, что я еще мало читал Тургенева и в большем корпусе текстов такого диссонанса не будет, а все же любопытно видеть такую связь.

P.S. Когда мне было лет восемь, родители завели собаку и назвали ее Джемма. Никогда не задумывался – почему? Теперь надо бы спросить.

Вешние воды…

Неудивительно, что Тургенев, всю сознательную жизнь скакавший по заграницам, видел в них романтический образ. Наплыв чувств, который захватил и ушёл, не оставив и следа. Как разлив рек по весне – приехал, полюбовался им, пообнимал родные берёзки и уехал обратно к богатой жизни белых людей.
Я же, как человек живший в городе, где вешние воды – явление регулярное, вижу в них совсем не романтичную обыденность. Вешние воды – это грязь, это месяцами не засыхающие лужи, которые рождают тучи комаров, это залитые подвалы.

Вешние воды – это замечательная аллегория моего отношения к повести.

Есть в ней история первой любви, чистой и невинной. Есть прекрасная девица, нежная и заботливая, скромная, но чувственная. Есть главный герой-молодец, с голубыми глазами и всё той же чувственностью. Нежный, но в то же время твёрдый и решительный, готовый защищать свою любовь от порочащих поползновений. Полюбили они друг друга конечно же с первого взгляда.

Трогательную картину романтичной молодости и волнения чувств рисует Тургенев. А я упорно не хочу ею трогаться.
Главные герои вызывали у меня отторжение.

Санин - избалованный барчук, привыкший существовать себе в удовольствие без всякой задней мысли. Человек вроде бы не трусливый и даже с некоторым внутренним стержнем, но при этом совершеннейшая размазня. Размазанность которого Тургенев, как то видно из цитаты в начале рецензии, приписывает всем русским людям. Приехал в Европу дабы промотать деньги, добытые трудом рабов его родственника. С чем успешно справился и уже готов был на последние крохи (по его дворянским меркам, ибо крох ему хватит на ещё долгое безбедное существование) возвращаться, но вдруг встретил ту самую.

Той самой оказалась Джемма, живущая в кондитерской с матерью, братом и старым слугой. Красавица с белым пушком под носом, чувственная настолько, что мне от этого каждый раз становилось неловко. Может потому что я поколение, испорченное интернетом, но в её милованиях с матерью видится нечто почти лесбийское. Ужели подавленная общественной моралью сексуальность проявляется таким странным образом? Или такое в былые времена было обычным нормальным поведением?

Чета Полозовых любопытна – нечасто в русской классике увидишь семейную пару, которая живёт в таком понимании друг с другом. Да и отношения у них были куда более живыми, чем воздыхания по горбоносой итальянке.

Но госпожа Полозова выглядела уж слишком сказочной – дочь крестьянина, но выбилась в дворянки, образование получила дворянское (откуда у мужика деньги на него?), охмуряет мужчин направо и налево под тихое одобрение мужа… Бывшая рабыня, которая превращает свободных белых господ в своих рабов – любопытный сюжетных ход, но очень уж нереалистичный получился образ. Будь это фэнтези или псевдоисторический роман ещё ладно, но Тургенев тут выстраивает реализм.

Если бы вы вдруг узнали шокирующую тайну о том, что среди гениев мировой литературы… скрывался один странный писатель, который… вовсе не был человеком, а был — Демоном, обыкновенным демоном, раненым, воспитанным с детства - людьми.
Вы бы на кого подумали? На Лермонтова? Эдгара По? На хромающего Байрона? На Булгакова? Достоевского?
А что… если таким писателем был — наш гениальный романтик, Тургенев?
Данный рассказ Тургенева, в некоторой мере является прозаическим и таинственным апокрифом поэмы Лермонтова — Демон.

Мы как-то проглядели в Тургеневе, его исконный и естественный демонизм, который, быть может, более глубок, чем у Лермонтова.
Просто Лермонтов отдавался ему искренне, как ребёнок, игре со зверёнком раненым, или — снам, а Тургенев словно бы стыдился своего демонизма, как стыдился бы своего смуглого крыла среди людей, пряча его под плащ.
Но порой, это смуглое крыло-лунатик, словно бы помимо воли Тургенева, как бы бродило-бредило во сне в его рассказах, смущая современников: как так! Такой умный писатель, образованный, и пишет о такой фантастической чепухе!
Замечали, в наше время некоторые люди так же относятся.. к романам о любви?

А что есть более фантастическое и мистическое, нежели — любовь?
Если честно, меня сильно печалит, когда я вижу удивление читателей: как?? Тургенев писал мистические рассказы?? Он был мистиком??
Быть может для многих будет открытием, что Набоков, был гораздо боле тонким мистиком, чем Гоголь?
И что Платонов был… нет, не мистиком. Просто его тексты живут в 5 измерениях, в сверхчувственном, а это и есть мистицизм. Наверно поэтому читать Платонова с подходами трёхмерного мира — преступно и глупо.

Если бы люди узнали, что когда два сердца влюблённых сливаются, то где-то в глубинах вселенной, вспыхивает звезда — Сверхновой, или пространство в бездне грядущего, как бы цветёт новой таинственной жизнью, блаженно натягивая светом, расстояние между грядущим и настоящим… и что в ссоре влюблённых или в их расставании, где-то на планете грядущего, умирают множество ангелов, которых словно бы насилует нечто-то тёмное и лживое, то что бы мы подумали о любви и фантастике?
Такое ощущение, что мы в нравственном смысле, живём в пору неандертальцев: мы верим лишь в то, что видим и чего касаемся.

А если бы мы в момент ссоры с любимым, или расставания с ним, вдруг на себе ощутили, как стигматы, раны грядущего и раны таинственных ангелов на далёкой планете, которая всегда рядом с нами, просто мы её не замечаем?
Только представьте: вы ссоритесь с любимым человеком. Молчите за утренним чаем, и вдруг.. вы вскрикиваете, потому что по руке любимого, поднявшего чашечку чая к губам — течёт кровь: просто вены сами собой открылись, как цветы в ночи.
Или вы сказали что-то резкое и жестокое любимой, на эмоциях, и тут же, на её лице и груди, проступили ужасные раны, словно на неё напал незримый зверь.
Неужели человеку не хватает фантазии и чуткости воображения, чтобы понять, что человека можно изнасиловать и убить - даже не касаясь его?

И после этого.. ваш любимый, —  словно беременеет. От вас? Или от того тёмного и демонического, что в вас словно бы вселилось в этот миг ссоры, словно вы на миг покинули Землю и ссорились где-то на другой, мрачной планете, где мы сбросили с себя маску человеческого и стали тем.. кто давно тайно жил в нас, кто всегда тайно живёт в нас, одинаково отрицая и распиная — бога, красоту, человека, любовь.
И разве так важно, что забеременеть может.. мужчина? Или женщина, не важно.
Порой жестокие и тёмные слова, проникают в нас так глубоко, как не может проникнуть в женщину — мужчина, во время секса, как пуля не проникает в тело человека, как душа при зачатии не проникает в глубины плоти.

Вы не замечали, что порой, в ночной постели, свернувшись трагическим калачиком, поджав колени к груди, как космонавт в момент взлёта ракеты, наш силуэт, с письмом от любимого, которое мы прижимаем к себе, похож на вечный силуэт… матери и ребёнка? Или отца.. и ребёнка.
Это так странно.. влюблённые расстались, а мужчина оказался — беременным. На свет появился странный ребёнок, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, смугленький: весь в маму..
Этот ребёнок — неземная нежность моей тоски по тебе.. о мой смуглый ангел.

В письме к другу, Тургенев говорил, что в данном рассказе, он хотел коснуться не скандальной темы, как это часто бывает у французских писателей, а… решить некую физиологическую загадку, с которой он знаком, в некоторой степени, по собственному опыту.
Не знаю, что за опыт такой был у Тургенева, но если учесть.. что в рассказе, речь идёт — о мрачном изнасиловании женщины, спавшей в постели и от ужаса потерявшей сознание и которую изнасиловали… в «обмороке», почти — изнасиловали её сон, то становится чуточку страшно, особенно если учесть, что эта женщина была замужем и потом родила сына. От насильника. Муж об этом ничего не знал. Но между матерью и сыном, образовались ооочень странные отношения, почти дуэльные отношения любви-ненависти.

Неожиданный сюжет для Тургенева? Что хотел сказать Тургенев этой странной обмолвкой о «физиологической тайне», которая имела место в его судьбе?
Разумеется, Тургенев никого не насиловал. Тут речь о другом, а каком-то душевном искривлении нравственного пространства памяти о чём-то.
Есть два пути понимания этой тайны. И на обоих путях, можно свернуть себе шею.
Первый путь, это история с отцом Тургенева. Он не любил свою жену и вышел за неё, по расчёту.
Является ли брак по расчёту — латентным изнасилованием? В некоторой мере, да.

Генрих Фюссли - Ночной кошмар

Отец Тургенева часто изменял жене и она порой просыпалась с криком по ночам, от жутких кошмаров: ей снилось, что рядом нет её мужа и он ей с кем-то изменяет.
Кошмары, как дикие, жуткие зверята, жили в одинокой постели матери Тургенева и ласкались к её груди.
Чувствовал ли Тургенев, в связи с этим, что он не желанный ребёнок, что его отец — не совсем его отец?
Быть может ему снились странные сны.. что его отец — это лес, или чудесный дуб в лесу, у которого любила сидеть матушка. А может быть его отец — обыкновенный дождь? Матушка Тургенева любила дождь.
Вторая тропинка понимания, это уже судьба самого Тургенева.

Тут у Тургенева свой Дон-жуанский список… демонический, точнее.
Про милую служаночку в доме матери, которая от него забеременела, знают все. Родилась Пелагея, которую потом воспитывала.. платоническая любовница Тургенева — Виардо.
Но мало кто знает о другом грехе Тургенева. Однажды, он влюбился в доме своей кузины, в очаровательную и стройную горничную. Влюбился так сильно.. что решил по мужски, выкупить её и жениться на ней. Романтика!
Та заломила приличную сумму: около 700 рублей.

Тургенев стал жить с ней. Писал своему другу: какая скука! Даже безнравственность (читай — разврат), не спасает от скуки!
Девушка скоро наскучила Тургеневу: любовь отцвела, как сирень.
Он пристроил её какому-то купцу и был таков. Но… у девушки родился очаровательный мальчик.
И вот это уже, интересно в отношении рассказа.

Рассказ ещё интересен тем, что он является как бы демоническим двойником другого рассказа Тургенева, написанного незадолго до смерти: его гениальный рассказ —  Иван Тургенев - Песнь торжествующей любви
В том рассказе, как сон, снова повторяется Тот самый сюжет Тургенева, а точнее — некая затаённая боль Тургенева.
Но в «Песни» он решает её совершенно иначе: он в нём делает то, что не удалось Лермонтову и Серебряному веку, во главе с Блоком: он венчает демонизм и христианство, сливая их в нечто звёздное и таинственное.
В рассказе же — Сон, Тургенев описывает чистый и тёмный Демонизм, почти без света.

По сути, это экзистенциальный и мрачнейший апокриф евангельской легенды о непорочном зачатии Марии.
Этого апокрифа, первого в русской литературе, коснулось наше Солнце русской поэзии, — Пушкин, в богоборческой поэме своей безбожной юности — Гавриилиада: некий крылатый Демон, наведывается к Марии и.. овладевает ею в темноте, но та думает, что это был ангел.
В этом есть древнейшие легенды, возникшие ещё в первые века Христианства, о сыне Божьем, как о сыне — Люцифера.
Чисто художественно, это очень интересная и трагичная легенда, особенно если учесть, что Люцифер — был ярчайшей Звездой на небе бога и любимейшим ангелом Бога, до падения.

Даже в этой легенде угадывается некая мрачная рифма Сына бога и Звезды Вифлеемской: утренней звезды: Венеры, Люцифера: словно звезда путеводная и Сын (сон), это одно существо.
Уже потом, Серебряный век подхватит эстафетную палочку английского романтизма, где Байрон и Перси Шелли развивали (и косвенно, Лермонтов) тему о том, что Люцифер, это не банальный и ужасный дьявол, каким его любит представлять толпа (ещё вопрос, чей образ больше изнасиловала и обезобразила толпа: бога, или дьявола.. создав их по своему образу и подобию, словно бы мстя за что-то), а почти благородный и оболганный мученик, а-ля прикованный Прометей.

В своей «Песне», Тургенев, в лучших традициях Перси Шелли, возвращает Свет этому демоническому образу, в лице человека, влюблённого в женщину, вышедшую замуж за его друга: влюблённый — музыкант, вернувшийся из таинственной Индии: он и жена его друга — лунатики, встречающиеся во сне, и она, фактически, как Мария, зачинает не от Слова, но от Музыки.
В рассказе «Сон», Тургенев словно бы говорит всё как есть: он описывает уже не романтический образ Люцифера, а мерзкого дьявола, того самого, кто распинает Любовь и красоту и глумится на человеком, жизнью.

Или это не дьявол.. а некая тёмная и сокровенная природа человека? Быть может.. бОльшая природа человека? И чтобы человек не сошёл с ума от этой истины, что бОльшая его часть — это ад и мерзость, он, как ребёнок, персонифицировал этот свой тёмный порыв и естество — назвав его, дьяволом?
К слову, это тоже древний апокриф: мол, человек, человеческое — вовсе не что-то хорошее и светлое (пусть так думает Горький: человек, это звучит — страшно!!!, а вовсе не гордо! Вот душа, любовь, это звучит гордо и чудесно.

Но какое, чёрт побери, отношение, человек и человеческое, имеют к Душе и Любви? Тут какая то древнейшая ошибка и ложь, века увечащая людей, быть может филологическая ошибка: не можем же мы называть друг друга — духами или любовью, тем, что не видим? Какая глупость.. жить в мире слов, а не чувств!!), а — некий ребёнок, родившийся от насилия: что-то тёмное и мерзкое, когда-то изнасиловало звёздную душу и появился Человек, в котором борется с тех пор, две природы, два начала: Света и тьмы.

В гениальной поэме Перси Шелли — Мимоза (Чувствительное растение), Перси Биши Шелли - Мимоза хоть и косвенно, есть этот мотив женщины (Евы) и таинственного ребёнка, рождённого от Демона-искусителя.
Но ребёнок там умирает и становится — растением, ранимым и говорящим: красотой.
Так же интересно сближение между рассказами Тургенева — «Сон» и «Песнь..» и деталях: в рассказе — Сон, у демонического человека, изнасиловавшего девушку во сне (звучит двусмысленно, но тем верней), был таинственный слуга — смуглый арап.

В рассказе «Песнь..», у влюблённого в замужнюю женщину, был слуга — малаец, с отрезанным языком.
В одной из рецензий на «Сон», одна девушка, моя бывшая… подруга, пишет довольно пошло о том, что Тургенев, конечно, мастер, но в плане «саспенса», ему следовало бы подучиться.
Ну что тут можно сказать? Это ужасно, когда к искусству подходят с мерками обывателя и потребителя, требуя по детски, чтобы было весело, жутненько и вкусненько. Словно красота и боль текста — это еда, жратва, которую нужно просто вкусно приготовить для утробы души.

Так и к Евангелию можно подойти: нет там саспенса! Вот бы.. переписать, с саспенсом! Ух!
И многие ведь переписывают. В одиночку и не только. И как говорят про книги: а мы так видим текст! Так и про веру: а нам так хочется верить! Мы верим в своего бога! Мы не с этой.. мрачной религией и толпой.
И выходит всё по Тургеневу: насилуют и веру и Бога, зарождая в своей душе, не чувство Прекрасного и чувство Бога, а нечто демоническое и пошлое.
Разумеется, не всегда так выходит: одинокие лунатические блуждание в вере и в любви, искусстве, порой идут неземными тропками, мимо «туристических маршрутов». Правда, мой смуглый ангел?

Я уже писал, что очарование мистических рассказов Тургенева не в их откровенности, а в их нежном смущении, словно бы Тургенев смущается своих исполинских смуглых крыльев.
Если это перевести на язык любви… конечно, по своему прелестны милые инфернальницы, откровенные в сексе и флирте, но и женщинам и мужчинам (не всем, наверное), нравятся некое слияние робких и смелых душ: коснулся руки девушки в кафе… и она так мило зарделась, опустила взгляд и каштановые волосы за её ушком, с грацией смуглого крыла, сорвавшегося со скалы, озарённой луной, коснулись её лица, как бы приобняв его: фактически, строчка Лермонтова, когда демон, душу младую в объятиях нёс..
Или это был ангел в стихе? Не важно..

Итак, мальчик живёт с мамой на берегу моря. Готический пейзаж. И моря и таинственного дома и прекрасной мамы, в чёрном платье: уже многие годы так ходит, после смерти мужа.
У мальчика нет друзей, его друг — сон. И — мама. Мне даже кажется, он их иногда путает.
Мальчику снится один и тот же сон: таинственная улица сна. На такой улице мог стать человеком, стих Блока: ночь, улица, фонарь, аптека..
Мальчик во сне идёт по этой долгой, как сон и жизнь, улице и входит в мрачный дом. У окна, мальчик видит своего отца. Умершего. Но это словно бы иной отец — «ночной» (словно есть два Христа — ночной и дневной, если верно помню, в юности, я что-то подобное читал у немецких мистиков 16 века). Он смуглый и с жутким шрамом на лице.

И ещё важная деталь: отец уходит куда-то в туманы снов, и лишь слышится словно медвежье бурчание.
Этот звериный мотив повторится в рассказе не раз, подчёркивая инфернальную и звериную природу Отца.
Но интересно, наверно, подметить тут онегинскую нотку: тот самый Медведь из сна Тани, который гнался за ней.
Это удивительно… Танин медведь, догнал нашу героиню, тоже, в каком то смысле, Таню (она другому отдана...), и.. изнасиловал — Таню.
Но если у Пушкина всё почти очевидно: Таня замужем за нелюбимым, и во многом — насилует себя, даже чисто по-женски насилует, стремясь вырвать из своего сердца, память и любовь об Онегине: чаще всего, такие «стрелы» вырываются вместе с сердцем.

То в рассказе, совсем иной мотив: девушка замужем за любимым, а не за «медведем». Молодожёны отправились в свадебное путешествие, и там девушка блистали на балах.. улыбалась миру и сердцу своему.
И там же на балу она заметила этого Беса, который мрачно и сладострастно смотрел на неё.
До меня только сейчас дошло: фактически, девушка была изнасилована в свой медовый месяц: сюжет, скорее для Тарантино.
И вот тут интересный и таинственный образ: её мужа отвлекли и выманили из дома, играть в карты (что то же символично: ты женат на красавице, в твоих руках —  все сокровища этого мира, и быть может — Того. Какого рожна.. ты бросил встревоженную и захворавшую жену, дома, в постели, одну, и попёрся в незнакомый кабак, ночью, играть в карты.. с мужиками, или.. с бесами?).

Так что вина мужа, тут очевидна. И она вполне символична: насилие Нас, происходит тогда, когда любимый нас бросает в одиночестве и наша душа — зябнет).
Но меня привлёк другой образ. Девушка проснулась среди ночи. Мужа нет рядом. Сумерки лунные. Словно бы кто-то скребётся и шепчет. Шёпоты и тени, словно бы менялись местами.
Она присматривается к стене и.. вскрикивает: сквозь стену проходит мужская фигура и крадётся к ней.
Мистика? Или тайная дверь? Но разве это не мистика, что женщина поселилась в доме Дьявола, как лунатик придя к нему в Логово?

Это — тотальный ад, и не только женский ад, хотя и женский, да — ты, в своём доме, оставленная любимым, и ты совершенно беззащитна и даже стены не могут тебя защитить: какой тут к чёрту саспенс? Пускай подростки смотрят фильмы про прелестных вампиров. Тургенев описал чистый и неразбавленный ад, без прикрас и фентифлюшек.
Вам ни что не напомнил этот образ? Да, вы правы: это фотографический негатив образа… Христа! Когда Христос воскрес, он проходил сквозь стены.
Таким образом, Тургенев описывает не столько мистическое и демоническое существо из ужастиков, но — Антихриста.
И мать неспроста, то безумно окунается в любовь к сыну, как.. в омут, с головой, то — чуждается его, замечая тёмную природу сына и черты насильника.

Как догадывается читатель, сын, которому идёт уже 18-й год, однажды встречает на улице своего «ночного» отца. И
этот отец узнаёт от мальчика про его мать и.. снова навещает её.
Остаётся тайной: изнасиловал ли он её и на этот раз? Если — да, то тут уже как бы спиритуализм двойного изнасилования, в котором, пусть и косвенно.. участвовал — сын!
Слава богу, милый Тургенев ничего не говорит об этом, и читатель.. должен сам рвать своё сердце, догадками и уравновешивать психику и расшатавшиеся нервы, после рассказа — бутылочкой вина, закуривая даже сигаретку, хотя и бросил курить.

Спасибо, Тургенев! Не даром ты мой любимый писатель. Я однажды после твоих рассказов.. перейду на героин. Шучу. Его я уже пробовал не так давно и не понравилось. Но тогда это было не после тебя, после другого Тургенева — моего смуглого ангела. После её ночного письма.
Но героин не так торкает, как милый носик и глаза московского ангела: к ним привыкаешь навсегда и они снятся тебе снова и снова..

Но сам образ у Тургенева, конечно, безумен и экзистенциален.. в своей мощи: фактически, девушку насилует — тень Христа.
Мы видим изумительный апокриф лермонтовского Демона. Но… в мрачном монастыре, живёт не одна Тамара, а с сыном, и к ним наведывается — Демон. Отец. Насильник.
А где же бог? Вот этим то и страшен рассказ, экзистенциально страшен и это просмотрели все современники Тургенева, свысока смотрящие на этот рассказ, да и современники наши, по сути, просмотрели экзистенциальное начало рассказа.
Почему экзистенциальное? Всё просто: бог в рассказе Тургенева, словно бы умер. Быть может муж девушки, который оставил её наедине с дьяволом, который её изнасиловал, и был — богом?

В этом смысле любопытно, что в рассказе, читатель встречает всего одно имя — Пётр (хранитель ключей в церкви и символ церкви). Это слуга человека, у которого снимал дом Дьявол-Отец.
К нему однажды пришёл в дом (выследил!) мальчик и стал выспрашивать о нём. Но хозяин — спал. А Отец уехал в Америку (тут бы Задорнов улыбнулся).
Этот неведомый Хозяин, у которого снимал квартиру Дьявол — столяр.
Знакомый образ? Это профессия Христа. Фактически, Дьявол снимал комнату у Бога. Но Бог — спит.
Словно бог спит — Века, отдыхая в затянувшийся и бесконечный седьмой день, а пока он спит — мир насилуется Дьяволом.
Пока в нас спит любовь — мы насилуем мир и себя!
Я искренне не понимаю, почему этот метафизический мотив просмотрели все литературоведы и современники Тургенева.

Девушка — это душа, которую преступно оставили наедине с жизнью. И жизнь — изнасиловала девушку.
Помните слова Курта Кобейна? — Никто не умрёт девственником — жизнь всех поимеет.
В рассказе Тургенева, в мире умер бог и по нему душа носит вечный траур. В мире правит — дьявол и сны, которые насилуют.. душу мальчика (ну, это могут разглядеть лишь лунатики чтения).
Вся надежда на мальчика, в ком борется, по заветам Достоевского — Дьявол и Бог.
Кто этот мальчик? Любовь? Кто любил, для того ответ очевиден..

Толстой и его современники, чурались таких рассказов Тургенева, смотрели на них свысока..  а между тем, Тургенев, в  своём Сне, поднялся почти на вершину Мистерии Байрона — Каин, Тургенев поднялся на экзистенциальные высоты Сартра и Платонова, опередив своё время.
Это Сон — обо всех нас, о наших тайных изнасилованиях. Мы ведь любим.. в сумерках души, насиловать себя?
Или чувство своё, сердце, прошлое?
Это ведь и о Толстом, которого всю жизнь насиловало нечто Тёмное и демоническое в его светлой душе. Не случайно Горький однажды заметил, что Толстой, по сути — атеист. Демоническое в нём, победило, как это ни странно. Вырываясь наружу и насилуя и жизнь Толстого и судьбу его жены.

Быть может Толстой, покидая ночью Ясную поляну, уносил с собой из дома — своего демона, спасая этим свою жену и близких?
Насиловал себя и Маяковский. Нечто демоническое в нём, насиловало..
Как гениально заметила Цветаева: восемь лет, Маяковский убивал в себе поэта. На девятый год, поэт не выдержал, встал и убил Маяковского.
А сознаемся ли мы себе, после рассказа Тургенева.. как именно и чем именно — мы насилуем себя? Свою жизнь? Свою любовь?
Или наша жизнь.. лишь сон? Может.. нас кто-то насилует, пока мы спим?
Потому нам и страшно проснуться и мы предпочитаем — спать.

Есть книги, похожие на прекрасную незнакомку, улыбнувшуюся тебе из под чеширского зонтика на вечерней улице.
Такие книги не только снятся, с мыслью о них просыпаешься среди ночи, с жарко бьющимся сердцем во все стороны света: не сердце — а роза ветров.
Постель, и роза цветёт в ней в ночи…
Есть книги-друзья, которые снятся и ты просыпаешься от поллюции среди ночи, причём снилось не что-то сексуальное, а — невинно-прекрасное, простая прогулка с подругой в лесу, возле весенней реки.
Накрапывает теплота вечернего дождя, и ты, словно антенну, ловящую сигналы с далёкой звезды, раскрываешь над милой подругой — зонтик.
Ничего такого во сне не происходит. Вы идёте в тургеневских декорациях под дождём, молчите и улыбаетесь, и лишь лес чуть темнее, и синева смыкается за плечами, словно намокшие крылья.. и ты просыпаешься от невыносимого, жаркого счастья, поллюции, слёз на глазах и с бьющимся сердцем.

Кому то может показаться странным, что во время чтения «Вешних вод» у меня случилась поллюция (разумеется, не за книгой, днём, а ночью. Дело в том.. что мне снился Тургенев. Не подумайте ничего плохого, я не извращенец, просто.. я так иногда называю мою милую подругу, с удивительными глазами, цвета крыла ласточки, и я точно так же проснулся в слезах и с бьющимся сердцем: она наверно читает сейчас это и смущённо улыбается..).
Я не знаю, кто помогал Тургеневу писать эту повесть. Быть может.. ангелы.
Так бывает, когда вспоминаешь о былой любви.
Наташа Ростова в «Войне и мире», мечтая у ночного окошка, говорила подруге о том, что если вспоминать что-то из прошлого, детства, то можно довспоминаться до того момента, когда тебя ещё не было…
В основе повести, реальный эпизод из молодости Тургенева, когда он путешествовал по Европе, забрёл в одну кондитерскую где-то в Германии, зашёл словно в чужой сон, где никого нет, ни посетителей, ни продавцов, лишь озябший солнечный зайчик на полу задремал.

Слышны голоса, стоны.Словно цветы на стенах стонут, или солнечному зайчику снится кошмар и он вскрикивает дрожью света во сне.
Но вот, в сон входит, словно луч из-за листвы, прекрасный ангел, берёт Тургенева за сердце и ведёт его куда-то в сумерки, а там, на полу, простёрт бледный юноша.
Быть может, Тургеневу показалось, что это он сам, его душа, лежит у ног прекрасного ангела.
Неужели.. Тургенев увидел в чудесной кондитерской, ангела, и от красоты его, потерял сознание, и ему теперь снится, как он, но уже взрослый, с сединой в волосах, зашёл в эту кондитерскую, с навеки замершими там людьми, ангелами и сердцебиением пылинок в луче из-за шторки?
Этот юноша на полу, был младший брат прекрасной девушки, в которую и влюбился юный Тургенев.

Мог ли Тургенев, вспоминая свою любовь, с которой он был трагически разлучён, довспоминаться до ангелов и высшей тайны любви?
Я верю, что в мире есть дюжина произведений искусства, к которым приложили свои руки (крылья?) ангелы.
В этих произведениях, словно в росинке в чашечке цветка в стихе Блейка, отражена тайна мира.
Вешние воды — одно из таких произведений.
Возможно, когда Тургенев умирал… он думал о нём.
Точнее, его душа вернулась в ту кондитерскую его юности, к своему… ангелу, в свой утраченный рай.
Не знаю.. быть может, когда я буду умирать, я тоже буду думать об этой повести (в бреду?).
О нём, и об удивительной женщине, с чуточку разными глазами, цвета крыла ласточки.
Эта повесть Тургенева, почти столь же прекрасен, как и она.
К ней тоже… приложили крылья, ангелы?

Я кажется знаю, о чём буду бредить в момент смерти.
Звучит безумно.. но после прочтения повести, я был похож на странного самоубийцу: моё левое запястье истекало слезами: я вытер слёзы, запястьем..
Более того, у меня было странное желание…  отдать часть своей жизни, лишь бы Джемма не испытала тот ад, в котором она оказалась, когда её предали.
Я был бы рад умереть, лишь бы.. не важно, Джемма, или та неизвестная итальяночка в кондитерской, дождалась юного Тургенева и у неё не было бы разбито сердце.
Ведь если сердца разбиваются, это кому-нибудь нужно? А, Маяковский?
И пусть Тургенев жил бы с ней, любил её нежно, и не написал ни одной строчки, не стал бы писателем и Полина Виардо
ему лишь приснилась бы, и изумрудно-серый томик Вешних вод Тургенева, ласково вспыхнув, истлел бы в моих руках.
Пускай, пускай, лишь бы милая Джемма не пережил ад предательства: как после такого звёзды могут зажигаться, а, Маяковский? Как солнце после такого может всходить и весной распускаться цветы?
После такого предательства, равного предательству бога, мир должен кончиться, замереть и погрузиться во тьму.
И.. что ужасней всего, всё это и произошло, но лишь в сердце Джеммы, хоть об этом и не писал Тургенев.
Это происходит в сердце каждого, кто пережил предательство в любви.

Проснувшись ночью от слёз (вешних?), я вспомнил о своей любви.
Успокоившись, я странным образом представил Пришвина — главным героем повести Тургенева.
Нет, не старого Пришвина, похожего на Фавна, с вечной собачкой своей, бегущей впереди него, как тень на заре, а молодого, красивого..
В пору его учёбы, он путешествовал в Париже и встретил там свою Вареньку.
Он тогда ещё не знал, что это любовь всей его жизни.
В некоторой мере, солнце зажигается и звёзды летят в глубоком одиночестве космоса, чтобы такая любовь сбылась.
Без неё — и эти звёзды бессмысленны, и солнце светит в бездонное одиночество мира, не согревая никого.
Пришвин писал потом, что рай повторяется на земле не единожды — в любви.
А я добавлю, что и ад, и гибель мира и распятие бога — тоже повторяются в утрате любви, потому это так экзистенциально невыносимо.

Пришвин встречался с Варенькой в тургеневских декорациях липовых вечерних аллей, всего три недели.
Не было интима, был сплошной трепет невесомого сердца: Пришвин боялся обидеть Вареньку, плотской любовью.
Сам не ведая того, он совершил первое предательство любви: любил в женщине — душу, а не её целиком (любить только тело, так же преступно).
А Варенька хотела простого женского (боже.. вечного, вечного!) счастья, семьи и детей.
Они расстались. Пришвин хотел покончить с собой, уже в России.
Его сердце и запястья, истекали строчками: он стал писателем, как и Тургенев: любимая светила как звёздочка, в безрассветной ночи.
Спустя несколько лет, он решился ей написать, упасть к её милым ногам — письмом, словно лицом души, прильнуть к её милым коленям..
И это тоже, до странности напомнило мне Вешние воды.
Варенька откликнулась. Она… любила.
Написала Пришвину письмо, сказав, что будет проезжать в поезде мимо его городка, выйдет на станции и будет ждать его, его одного..

Боже мой! мне хочется часть своей жизни отдать, чтобы Варенька не пережила этот ад!
Это похоже на безумие, нелепость жестокую, так часто вторгающуюся в любовь, увеча её, как бы мимоходом.
Всё было хорошо.. на каком-то райском плане. Пришвин ждал любимую на вечернем вокзале.
Но она опаздывала. Её не было. Он страдал, он ещё не знал, что.. перепутал день, и Варенька приехала ещё вчера и стояла в глубоком одиночестве вечереющего вокзала, ждала своего милого, ждала его одного.
Сколько длится секунда в таких ситуациях?
Так капля нейтронной звезды на земле, весит миллион тонн.
Варенька не смогла простить этого. Все слова были бессильны. Пришвину было стыдно сказать правду, и этот экзистенциальный стыд роднил его с героем повести Тургенева.
Это так безумно и странно: любовь всё может понять и простить… но сердце словно упирается в стену безмолвия, равное космическому безмолвию глубокого космоса: его можно преодолеть лишь через тысячи лет…
Когда Пришвин был уже старый, женатый в третий раз, и был счастлив с женой, перед смертью ему снилась.. всё та же Варенька, и он с в слезах бредил о ней, на руках у жены.
Понимаете? Любовь всей его жизни прошла мимо него. Звёзды летят в никуда и солнце всходит зачем-то, не грея.

Начало у Вешних вод — экзистенциальное (предельное сближение Достоевского и Тургенева).
Мужчина, уже с проседью, сидит в своей сумрачной комнатке, закрыв руками лицо: он только что пришёл с какой-то пошлой вечеринки. Осознание, что жизнь прожита зря. Чего то главное так и не случилось в жизни.
Словно герой стиха Тютчева «Она сидела на полу, и груду писем разбирала», мужчина, подобно душе после смерти, обернувшейся на печально простёртое тело, перебирает письма молодости, натыкается на гранатовый крестик… девушки.
И в нём начинает говорить память. Боль.
И это выходит не менее фантастически, чем разговор Ивана Карамазова, с чёртом, в своей сумрачной комнатке.
Так странно: говорит память, а кажется — вечность. Словно этажи памяти повалились в бездну и звёзды, ибо то, что сияет в воспоминаниях, по своей важности и свету, бесконечно превышает то, что ты есть сейчас: это как секунда пред вечностью.
И мне грустно, что в мире известно «печенье Пруста», как символ связи воспоминания с прошлым, но почему-то никто не говорит об орфейном огляде воспоминания у Тургенева.

Кажется, что комната мужчины медленно зарастает тишиной, осенним шумом листвы и травой.
Мужчины — нет. Он, настоящий — в прошлом. Он предал не только любимую, но и себя, свою бессмертную душу.
И это тоже экзистенциальный момент, признать, что ты — мёртв, что вся твоя жизнь, как планета, сорвавшаяся с орбиты, покрывшаяся льдом и летящая в тёмную пустоту.
Такое осознание — равно послесмертному опыту: не каждый способен это не то что выдержать, не убив себя, но и сознаться в том, что он — мёртв, или, по крайне мере, что настоящий он, с бессмертной и любящей душой, остался где-то Там, в стороне жизни, воспоминаний.

В некотором смысле, Вешние воды — это экзистенциальный апокриф Евгения Онегина, с той лишь разницей, что Ленский и Онегин мучительно слиты в одно целое, а Ольга и Татьяна — не менее мучительно разделены, словно душа и тело, словно весенняя гроза, которой так радовалось деревце после сумрачной зимы, и вот, гроза расколола её на две части.
Рядом с деревцем, весело бегут весенние ручьи, всё радуется весне, а оно одно как бы распято светом и из её запястий растут молодые цветочки, растут в никуда, в небеса.
Эта амбивалентность Вешних вод — поражает. В ней оптика символов и стиля, трагедий и бездны — 20 и 21 века.
В «Лекциях по русской литературе», Набоков лишь в одному предложении, мельком, упомянул эту повесть Тургенева, выделив её среди прочих.
А между тем, она — самая набоковская, по игре символов и иррациональной глубине, не только любви, но и жизни, вечно соскальзывающей в мрачную двойственность, почти шизофрению.

Набоков покрасовался тем, что подметил, что Тургенев был первым русским писателем, заметившем преломление солнечного света при появлении человека.
При всей моей любви к Набокову, такие прелестно-аутические замечания, часто утомляют и раздражают, особенно если видят лишь игру света, но не преломление души и жизни, не с появлением человека, а с его утратой, утратой любви.
Набоков дивно подметил, что та или иная фраза у Тургенева, напоминает ящерицу, нежащейся на тёплой, залитой солнцем, стене, а 2-3 последних слова в предложении, извиваются как хвост.
Всё верно. Эта инфернальность стиля, особенно гармонично просияла в Вешних водах.
Само построение сюжета-воспоминания, похоже на сон. Оптика сна. Реальности — почти нет, она сразу — сон и тоска, моление о любимой, предвосхищение любимой.

Более того, сам герой — Санин, в начале повести похож… на Врубелевского Демона, сидящего где-то за 1000000 миль от Земли, на холодной и одинокой луне, вспоминая, как он утратил свой рай — любовь.
Что касается ящерки… амбивалентность мучительной раздвоенности чувств, которая есть ни что иное, как шизофрения любви.
Присмотритесь на заросшую травою строчек — повесть Тургенева: то тут то там, мерцает уже не солнечный зайчик — солнечная ящерка. Ящерка-сердце, которая потеряла душу, как хвост.
Любопытный читатель, эдакий Паганель созерцания, подметит и изумится этому мерцанию в тексте: например, цифре 2.
Две маленьких родинки над верхней губой инфернальницы Марии, мне понравились больше всего.
И две вишенки в пальчиках тёмно-кудрого ангела — Джеммы, с которой Санин говорил в саду на лавочке, бог знает о чём, а всё равно выходило о любви. Это тайна любви — она повсюду.
На сомом деле, просто изумительная оптика зеркальности сна: словно тень двух вишенок над губами..

Что особенно поражает в повести — это аномальная для 19 века (для любого века?) неевклидова геометрия любви.
Так сказать, геометрия Лобачевского, в которой две прямые, в бесконечном пространстве, могут пересекаться, могут бесконечно отклоняться, и, снова, как в квантовой физике, в следующий миг, быть вместе.
Именно эта аномалия повести (а разве любовь не аномалия в нашем безумном мире?), делит многих читателей на два неравнозначных лагеря, и даже уводит их в сторону, в подстриженную норму, другими словами — в пошлость.
Ах, какой сладостный порыв, наклеить на Санина, предателя, ярлык мерзавца, слабака и труса… это всё эмоционально и понятно.
Я сам наклеил, облепил его ярлыками так, как рождественскую ёлку..
И потом… сам же, на коленях, чуть ли не в слезах перед адом человека, срывал с него эти ярлыки.

Скажем честно: кому в голову придёт назвать эту повесть, быть может, одной из главных историй любви в 19 веке?
Усмехнутся, покрутят пальцем у виска (у своего), с улыбкой станут называть чудные названия книг: Гордость и предубеждение, Джейн Эйр, Грозовой перевал, Унесённые ветром…
Да, прекрасная любовь, преодолевающая невзгоды, есть во многих книгах.
И у соседей наших, за страницами стен в весне обоев, быть может любовь сияет не меньше, чем на страницах Эмили Бронте.
Но мы же не будем называть лошадку — доброй, добрее тигра? Это как сравнивать синее и лёгкое.
Лошадка живёт в своей нежной и во многом фатальной норме и не знает экзистенциальных и тёмных страстей, ей не нужно преодолевать бездну в себе, чтобы заслужить право, называться — лошадкой.
С другой стороны, так называемые «плохиши» уже набили оскомину в искусстве своей картонностью, вполне нормальным преодолением своей «тёмной наклонности» ради любви.

Все знают о сложных отношениях Достоевского и Тургенева.
В Вешних водах — словно бы случилось их замирение.
Более того, в этой иррациональной повести, случилась словно бы райская встреча Толстого, Куприна, Цветаевой, Сартра, Достоевского, Тургенева, Андреева, Пушкина...и все как-то райски обнялись.
В конце повести, Тургенев поднимает символизм до какой-то стратосферы вечной красоты искусства: чистый катарсис.
Грешный и опустошённый Санин, Иуда любви, в конце повести преображается не менее чудесно, чем небесные всадники в конце Мастера и Маргариты.
Простой вроде бы человек, заклеймённый тысячами читателей, преображается в вечный образ Блудного сына, Сына человеческого, прильнувшего к ногам своей возлюбленной, словно к ногам бога — к ногам самой любви.
По своей нравственной силе, Тургенев создал почти библейский образ, не уступающий, красоте картины Рембрандта — Возвращение Блудного сына.
История простого паренька и его мимолётной любви, под пером Тургенева превращается в историю всего человечества, в душу и судьбу любви на земле.

Ну вот, рецензия дописана, а ещё о многом хотелось сказать.
Так грустно, когда жизнь души — любовь, заканчивается, а существование ещё длится, куда-то, зачем-то, как свет от погасшей звезды.
Тургенев играет символами, словно бликами солнца на утреннем стене, полных ещё удивлённых теней: словно одна крылатая душа из древнегреческого хора в трагедии, оторвалась от всех и стала петь о чём-то своём, удаляясь в тёмный лесок.
Жизнь Санина, до встречи со своим чернокудрым ангелом — Джеммой, и воспоминания уже пожилого и опустошённого Санина, сливаются в одну Ариаднову нить, и не случайно Санин, словно с злой сказке, как бы между прочим упоминает о посещении музея в Италии, на родине Данте и верного слуги Джеммы (так и кажется, что и он, милый, гротескный старичок и его чёрная собачка, вот-вот сбросят маски личин своих и превратятся.. в ангелов), где увидел статую Даннекеровой Ариадны, которая не очень ему понравилась (я посмотрел эту статую: Ариадна на пантере, обнажённая. Ощущение, что пантера в лёгком ужасе от вполне себе упитанной Ариадны на её спине).

Любопытно отметить экзистенцильное и, даже кафкианское отражение мифа об Ариадне под пером Тургенева: гг в лабиринте любви, сам превращается в чудовище.
Интересно, почему Санину не понравилась данная скульптура?
Она ведь вовсе не об обуздании краотой, дикости и некой тёмной природы - души?.
Она о мучительной красоте вечного слияния женской природы, с некой бездной, кошачьей грацией тьмы.. любви.

Так во сне мы входим в комнату прошлого и видим свой грех, в образе трещинки на окошке или увядшего цветка, и брезгливо отворачиваемся, или даже пугаемся, сами не зная почему..
Когда Санин впервые вошёл в домик-кондитерскую, он словно увидел в опустевших декорациях сна, в широком луче из-за окна, лежащий на полу клубочек алой шерсти: Нить Ариадны.
Внимательный читатель обратит своё взор на нежные алые блики в повести: блики сердца, не менее важные, чем и цифра «2», в повести.
Но ещё чудесней будет заметить, что все эти декорации сна гофмановских, зачарованных интерьеров, и даже имя матери Джеммы — вдова Леонора Розелли, — есть лишь грустное, как бы оступившееся от горя, эхо баллады Бюргера — Ленора, о женихе-мертвеце, уводящей на коне в ночь и смерть, свою брошенную невесту.
Другими словами, над таинственной кондитерской могла бы висеть надпись боли воспоминания, известная многим влюблённым, пытающихся возобновить отношения.
Это строки из Данте: Оставь надежду, всяк сюда входящий..
Всё дело в том, что Санин словно бы обречён, век за веком, входить в эти зачарованные сумерки опустевшей кондитерской, словно бы смутно что-то припоминая, снова встречая своего ангела, и.. снова, теряя его, подобно раю.

Сердцебиение символики в повести — трансцендентно и почти невозможно: такой плотности символов нет даже в романах Набокова.
Потому я и говорю, что Тургеневу помогали писать — ангелы.
Данная повесть странно выделяется среди всего творчества Тургенева.
Есть в ней даже набоковский приём из Лолиты, когда Гумберт стреляется с мерзавцем Куильти, надругавшимся над его «Ло», и не каждый читатель понимает, что это — допельгангер, мистический двойник Гумберта, точнее, тёмной части его души.
Так и Санин предстаёт перед Джеммой — рыцарем, когда защищает её честь от грубого и пустого офицера, на выходку которого смолчал жених Джеммы: душа во фраке, а не человек.
Санин стрелялся с ним на дуэли, ещё не зная, что стрелялся со своей пустотой в душе, до времени спящей.

Это важнейшая тема повести — карнавализация жизни, сокрытие ада души, пустоты — под маской чести, благородства, брака..
Все герои словно бы ходят по тонкому ледку (все, кроме Джеммы, этой «чистой красоты»), за которой бездна, полная чудовищ.
Но вот, в Санине пробуждается любовь, искренняя, беззаветная.
Он на вершине любви и души. Он рыцарь,которой почти по заветам Достоевского, спасает красоту. Что может этому помешать?
Но как писал Достоевский в «Кроткой» — стоящие на высоте, как бы сами тянутся к бездне.
Санин искренне хочет изменить всю свою жизнь, положив её у ног своего ангела.
Он едет к случайно встреченному другу юности, к его богатой жене, чтобы продать имение (и тут уже дивно вспыхивают тени Мёртвых душ Гоголя!).
Жена у него — красавица, инфернальница, с символичной фамилией — Полозова (змея).

Символично, что в начале повести, «переодетый» в старого слугу Джеммы, ангел, сравнил Санина с молодой яблоней, а в конце, уже Тургенев (тоже, переодетый ангел, быть может), сравнил уже с яблоком жирный подбородочек мужа Марьи Полозовой (тоже, так сказать, тень пустоты Санина, явившаяся из прошлого).
Ах, о Полозовой можно отдельную статью написать! — Печорин в юбке!
Она и её муж — это русские Маркиза де Мертей и Виконт де Вальмон из «Опасных связей».
С той лишь разницей.. что муженёк, полностью пассивен, инертен и подчинён своей госпоже.
У них странные отношения. Нет секса..
Открыть вам тайну их отношений?
Муженёк Полозовой — гомосексуалист. Первый гомосексуалист в русской литературе.
Полозова с ним, свободна как ветер.

Ах, что за поэма, искушение Полозовой — Санина!
Да тут на 15 страницах, чуть ли не вся европейская литература мерцает, начиная с искушения Одиссея - Сиренами.
И всё же, это напоминает тайный и дивный апокриф Вия.
Боже.. при чтении у меня было ощущение, что молодого человека похитил тёмный ангел и вознёс его далеко далеко над Землёй, и его душа где-то там, среди вечной тьмы и ледяного мерцания звёзд, а тело его, думает, что оно в чудесном лесу с очаровательной женщиной.. Накрапывает лёгкий дождь.
Стоит женщине только разжать сияющие объятия крыльев, и несчастная душа сорвётся с сердцекружительной высоты, в голубую бездну.

В начале повести Санина сравнивают с молодым жеребцом (дивная кафкианская нотка в повести: лунные фазы превращения мужчины), и это тоже найдёт свой дивный отзвук в Вие и концовке повести: это сравнение вспыхнет сексуальной и мрачной нотой).
В Вие, как известно, чудесный эпизод, когда старая ведьма оседлала бедного Хому Брута и скакала на нём над ночными полями и реками, имеет сексуальный подтекст.
В конце «Вешних вод», инфернальная поездка Санин и Марии Полозовой на лошадях в сумерки леса, имеет ещё более сексуальный подтекст (может не совсем ангел.. помогал Тургеневу?).
Санина просто уездили, до изнеможения. Ледок чести, любви, благородства — растаял, и душа сорвалась в бездну: женщина разомкнула свои крылатые объятия.
Это к вопросу, столь важному в современном мире, что любая демократия, благородство, мораль, даже любовь,без чего-то важного, божественного в душе, в любой миг может искуситься и сорваться в бездну, потеряв себя почти с наслаждением.

А что за чудный эпизод, когда Марья, истомлённая «ездой», заметила с улыбкой Санину, что у неё порвалась перчатка: ах, какой сладостной белизной плоти сочилась наверно её ладонь!!
Она сняла перчатку так же сексуально (наверно), как змея снимает с себя кожу, меняя её.
Свою «кожу» снял и Санин: инфернальное обнажение, говорящее лишь о том, что все наши любови, честь, мораль, Мадонны Рафаэля — лишь тоненькая кожица, за которой полыхает и пульсирует космос, изначальная и бескрайняя тьма.
И пускай читатель не слишком гневается на Санина.
Вслед за Флобером, сказавшем — Бовари, это я, мы можем сказать: Санин, это мы. Вешние воды - это мы.
Пускай каждый сознается себе: искушался ли он такой Полозовой?
И я не только о человеке говорю. Полозова — это и некая идея, сиренический зов плоти, или.. цивилизационный зов, на уровне стран.

Да и не проходим ли мы мимо подлинной любви, предавая её.. ради карьеры, достатка мнимого и не менее мнимого счастья, свободы?
И всё это тоже — Марья Полозова.
Паскаль сравнивал душу человека с мыслящим тростником, трепещущей пред звёздной бездной.
Думается мне, что ещё большая бездна полыхает в любви, и пред этой бездной, человек — былинка, которую она может унести в своих вешних водах, даже не заметив этого.
Куда впадают вешние воды и влюблённое сердце на вечерней заре — в космос.
В этом месте рецензии, как и в повести, хоршо бы представить 8-ю сонату Бетховена, патетическую: Adagio cantabile.

Еще один сюжет на сквозную тургеневскую тему «сильная женщина, слабый мужчина».

Молодой человек, которому чуть-чуть за 20 — эмоциональный и влюбчивый, путешествует за границей. Тут название повести обо всем говорит: он плывет по волне событий. Увидев девушку в кондитерской, немедленно влюбляется и собирается жениться; чтобы получить средства для свадьбы, пытается продать свое имение соотечественнице, которая тоже оказалась во Франкфурте — и тут же попадает в ее сети. И едет за ней в Париж, бросив невесту.

Он не управляет жизнью — жизнь несет его, как щепку. Это не хладнокровный негодяй — наоборот, он искренний, спонтанный, горячее сердце. И этот неудержимый поток юношеской стихийности/неопытности/глупости изображен с такой достоверностью и на таком небольшом количестве страниц — виртуозная миниатюра на маковом зернышке.

Слабость характера здесь подается как следствие молодости. Автор явно «прощает» своего героя и дарит ему (и нам) хэппи-энд, сообщая успокоительные известия о том, что никто не пострадал, все друг без друга обошлись и жизнь прожили в общем-то неплохую.

"Вешние воды" – история первой любви и порочной страсти. Рассказчик и главный герой повести, Дмитрий Санин, вспоминает, как в молодости влюбился в итальянку Джемму. Решив продать имение, чтобы быть с возлюбленной, Санин обращается за помощью к Марье Николаевне Полозовой, жене давнего приятеля. Встреча эта оборачивается трагедией, обрекая героя вести последующие годы в одиночестве и сожалениях.

Сюжет повести крайне прост. Сама структура повествования (пятидесятилетний Санин вспоминает события юности) снимает любой элемент неожиданности: мы знаем, что развязка будет печальна, только пока не знаем, что к этому привело. Поэтому в событийном плане этот текст не впечатляет. Даже дуэль - ситуация довольно волнующая - не горячит кровь, так как очевидно, что она разрешится благополучно. (Тургенев и вовсе идет дальше: дуэль в "Вешних водах" напоминает некое театральное представление или обязательно-рутинный и утомительный элемент этикета, ибо как же не защитить честь девы.)

Нет, вся соль этой повести - в характерах. Санин предстает перед читателем двадцатидвухлетним юношей. Он наивен, благороден, но слабохарактерен (в повести на это Тургенев указывает несколько раз). Его любовь к Джемме - чувство возвышенное и прекрасное. Но пассивность и ведомость его характера - причина его падения. Отношения с Полозовой - страсть иррациональная. Ее Санин не любил ни мгновения, Полозова вызывала у него и опасения, и недоверие, но перед грубо-чувственным магнетизмом он не смог устоять. Со стороны Полозовой, естественно, никакого чувства не было, только пари, расставленные силки и торжество победителя. Итак, перед нами два типа любви: любви поэтически чистой и невинной, и любви страстно-телесной, где один - раб другого.

Наибольший интерес представляют здесь именно женские характеры. Джемма и Полозова - антиподы. Джемма - решительная, смелая, определение нравственной красоты и целостности. Полозова - меркантильная, циничная, порочная, наслаждается игрой с людьми и их чувствами. Неудивительно, что из всех героев благополучно судьба сложилась только у Джеммы (Санин одинок и несчастен, про Полозову мы узнаем лишь то, что она "давно умерла").

Не могу сказать, что эта повесть вызвала какие-то яркие эмоции. Движение сюжета было слишком предсказуемо для этого. И, наверное, бездумное поклонение Санина перед Полозовой (в момент, когда он без памяти влюблен в Джемму), затмившее собой все мысли и планы, мне очень сложно понять, а потому и поверить. В целом впечатление приятное, но несколько отстраненное.

Вам никогда не приходила на сердце, мысль, что из некоторых историй великих писателей, можно собрать маленькое Евангелие, лунное Евангелие?
Данный мистический рассказ, Тургенев стал писать после перевода повести Флобера — Легенда о Юлиане милостивом.
Любопытная повесть, кстати: молодой монашек, аки сумасшедший Дон Кихот святости, боролся с мышонком в церкви, словно с драконом, душил голубя, который залетел в храм: так он ревновал бога — к жизни. Оберегал бога от жизни, словно любовницу, заперев её — в подвал «веры».

Не помню чем повесть закончилась, да и не важно это: если бы воскресились мышонок и голубь, было бы здорово. Но это подсказывает лишь моя фантазия, и она же рисует дивно искажённое ужасом лицо монашка.
Кстати, представляете такой милый конфуз в конце мира? Настаёт конец света, сияет каждая травка и веточка, и цветут вишня и яблоня — посреди зимы, и вдруг, начинается воскрешение…
Но необычное: вместо людей, из под земли воскрешаются милые животные, эти незаметные мученики и ангелы человечества, чтобы на земле, вновь воцарился — рай: без людей!!

И я бы хотел хотя бы в прицел замочной скважины цветка, из под земли, посмотреть на лицо единственного, видимо, случайно воскрешённого человека — священника, в этот момент.
Я не знаю, что оно изобразило бы: ужас? бесконечное одиночество? Сомнение в боге? А может… понимание и грустную улыбку святого?
Но такие священники, один на миллион. Как и любовь: правда, мой смуглый ангел?
Кстати, чудесный сюжет для рассказа: дарю, если кому пригодится.

Стал замечать за собой во время чтения, одну странность: я чуточку брежу.
Я словно гадаю: если в книге встретится милое имя моей возлюбленной, или её не менее милое и эдемическое прозвище — Травка, или хотя бы просто — поцелуй солнца, т.е. — обозначение смуглости, я улыбаюсь от счастья и даже чуточку трепещу.
Вот и читая данный рассказ, я два раза трепетал. Не весь, слава богу, иначе бы это было похоже на жутковатые судороги.

Да и со стороны бы это смотрелось странно: Саша читает рассказ про изгнание бесов и… в судорогах корчится на полу. Страшно.
Травку на страничке я поцеловал. Когда встретил слово — смуглый, я призадумался: целовать или нет?
Поскольку это относилось не к женщине, а — к священнику. И всё же я чуточку зажмурился и поцеловал смуглого священника.
О мой смуглый ангел, прости, что я целуюсь по ночам, со священниками!

Вот как так выходит у Тургенева? Это чудо искусства? Я не про мои поцелуи со священниками..
Он вроде бы пишет жуткий рассказ о бесовщине и изгнании дьявола, причём, рассказ, основанный на реальных событиях, (в письме к другу, он даже выражает опасение, что рассказ не пройдёт цензуру, ибо он — буквально сквозится святотатством), но всё равно выходит что-то вроде евангельской притчи. Правда.. с робким светом. Смуглым светом.

Для хорошего рассказа, нужно всего пару метких символов, чтобы сюжет засиял чем-то нездешним.
Всего два имени, и больше ничего: Марфа и Яков.
Марфа, как известно, была сестрой воскрешённого из мёртвых — Лазаря.
Яков — известен своим таинственным сном, в котором, по некой сияющей лестнице, протянувшейся от земли до земли, нисходили и восходили ангелы и демоны.

Рассказ начинается в лучших традициях Записок охотника: Тургенев путешествует по захолустью и встречает одного священника. Милого и доброго, старого уже, но лицо у него — бесконечно грустное и «убитое».
Есть такие лица, замечали, когда словно бы всё в душе уже умерло? Так осенью вся листва облетела и лишь один листик ещё держится и трепещет на ветру: хочется залезть на дерево и помочь ему, милому, что бы не мучился: пускай летит к звёздам..
Тургенев приболел, и его у постели навещал священник. Играл с ним в карты.. Прелесть!
Кстати, за картами можно всю душу рассказать. И.. проиграть.
И вот, оставив Тургенева в дураках (замечу, что карты и игра — это нежная территория дьявола. Его храм), священник рассказывает свою историю. Свою боль и душу.

Начинает вроде бы с не очень важного: было у него 8 детей, но 6 из них умерли в раннем детстве. Старший умер недавно, архиереем, а Яков… с ним то всё и произошло.
Как бы между прочим, обмолвился отец Алексей, что он любил свою попадью — душевно.
Двоякое слово.. с оскоминкой — платонизма. В настоящей любви, и тело — тоже, душа. Но когда любят только душой… это чуточку неполноценная любовь.
Может это и было тем неприметным грехом, который и погубил 6 детей?
Попадья любила его всем своим существом… а он — «душевно». Зато спал с ней, видимо, от всей души, и от всего тела.

Когда Якову было 10 лет, он однажды ушёл в лес и провёл там всю ночь.
Вернулся — сам не свой. Весь смутный, весь — в себе. Говорил, что встретил там странного зелёного человечка, горбатого, с бородкой, который угостил его орешками.
Дальше, в рассказе, будет важный образ причастия в церкви, и поэтому я хочу подчеркнуть важность образа этих орешков: это было словно.. языческое причастие.

Кто был этот зелёный человечек? Понятно, не инопланетянин. Где вы видели горбатых и седых инопланетян? В России, разве что (шутка).
Может это был леший? Пан? Душа природы милой?
У Пана и чёрта, кстати, много общего и в первые века христианства, его изображение приравнивались к дьяволу.
Для Тургенева, как пантеиста, это очень важно.

Прошло несколько лет. Яков вырос и поступил на семинариста.
Но некая смутность и задумчивость, в нём остались.
И вдруг он пишет отцу: не могу я так больше. Не моё это. Хочу быть врачом и помогать людям.
Заметьте тонкую параллель: священники — врачеватели душ, врачи — тел.
Храм леса и причастие орешков, и храм религиозный и причастие хлеба.

Словно есть два бога и они борются друг с другом.. в сердце человека.
А может это ложное, «человеческое», изуродовало и разлучило два родных понятия? То, лесное и природное, демоническое, и - небесное?
Так порой в любви бывает, когда мы мучаемся и терзаем себе сердце ложными сомнениями, грехами и страхами, и растёт в нас, как тень от фонаря — огромное чёрное существо, которое больше нас и больше деревьев.
Я к тому, что данный рассказ тем и любопытен, что его интересно прочитать с разных ракурсов: демонического, психологического, мистического и т.д.

Как там у Тютчева? И свет во тьме греха — жжёт, как в аду.
Даже самая светлая мысль, даже любовь и бог — могут жечь адом и свести с ума.
Вот и Якова нашего, мучила некая мысль, эта размётанность и распятость души, между двумя религиями — «лесной» и «человеческой».
Так мучаются порой в выборе между двумя возлюбленными.
Это совершенно изувечило душу Якова: он написал отцу, что бросает и университет.
Приехал к нему — совсем никакой. Словно лица на нём не было: есть такие лица, замечали? Словно дерево без листвы в середине ноября: сквозь ветви шелестит ночь и звёздный ветер, так что на миг кажется, что космос виден сквозь ветви.

И тут то Яков всё и рассказал отцу: он уже долгое время видит возле себя — «Его».
Кого? Бога? Ну..  почти: дьявола. Но только это не лубочный дьявол, с рожками и копытцами: простой человек, только.. чёрный.
Мотив Чёрного человека Есенина, берёт свои истоки именно в данном рассказе, и поражают даже детали: когда отец повёл сына на богомолье, к одному святому в Воронеже, там наш Яков, вроде бы просветлел сердцем, ещё в пути, но в самой церкви, на исповеди, случилось нечто экзистенциальное: он весь преобразился и.. приняв причастие и не успев его проглотить — изверг его изо рта, ибо дьявол вдруг вырос словно из под земли перед ним и впервые заговорил.

Совершенно невозможная вещь, даже в мире религии: дьявол шёл со священником и его сыном.. на богомолье.
Впрочем, вполне себе русская история. Если бы ещё на пригорке, в теньке, под вязами, они останавливались и кушали пасхальные яички и играли в дурачки, было бы совсем — по русски и весело.
Но что бы дьявол появился в церкви… это невозможно. Так кто же появился в храме? Кто говорил в доме божьем?
Неприкаянный призрак души природы, отверженной и поруганной? Или Пан? Или чёрная измученная душа человека? Сверх- Я души, опалённой?
Помните мучительную строчку в стихе Есенина? Тело, Христово тело, выплёвываю изо рта!!

Ну и какой же Тургенев, без любви?
Недалеко от дома священника, жила Марфа, вдовая и молодая ещё девушка. С ней и познакомил, священник, сына.
И вот тут прелестна вечная дуэль, первая дуэль на земле, между прочим: между сердцем женщиной и — дьяволом.
А может — богом? Это тоже первая дуэль. Точнее — вторая. И тоже, в главной роли — женщина. Ибо для неё любовь — это бог (в одной женщине правильно преломились слова Евангелия: любовь — это бог, а в мире мужчин, искажённом: бог — это любовь: что верно только наполовину).

Часто виделись Яков и Марфа… и Марфа худела, таяла как свечка, а Яков словно бы светлел душой.
Любовь женщины творит чудеса: она воскрешает из мёртвых!!
Я сам это ощутил в жизни: правда, мой смуглый ангел? Я ведь до встречи с тобой — был словно бы мёртв. Судьба была мертва и тлела.
Впрочем, как и сейчас.. без тебя.
Хоть к священнику веди. Нас… тайно повенчать. К лесному отшельнику. Где-нибудь в Японии.

Кстати, вспомнил, как после одного случая в детстве, (мне было 6 лет и я встретился с дьяволом, назовём это так: я не шучу — у меня даже поседела прядь волос на виске), я стал сильно заикаться — до сих пор не прошло, хотя выровнялось, но когда волнуюсь, то начинают заикаться, но чуточку грациозно, как говорят девушки, по крайней мере.
Куда меня только не водила мама! И к психотерапевту, и в логопеду, и даже к священнику. Но больше мне запомнился поход к старой знахарке в деревне.

Меня окуривали свечками, шептали заклинания в сердце и ладони, в лицо и в спину, заклинания, похлеще чем в Гарри Поттере (боялся превратится прямо там, не то в травку, не то в лягушонка).
Потом жгли спички и бросали в воду, которую я должен был дома пить: 3-х литровая банка. И купаться в ванне с солью: пачка соли. В темноте и при свечах. Жуть..
Старший брат подшучивал — доводя меня до слёз), что я одержим древним демоном и ещё неизвестно, кого изгонят: дьявола из меня, или меня.. из дьявола.

Но что то сорвалось между Марфой и Яковом, и он снова стал «темнеть». Бежал от себя и жизни.
Может Марфа стала перетягивать его в религию, сделав ошибочный шаг в сторону, от вечной религии — любви?
Как там у Есенина? Чёрный человек, чёрный человек, на постель ко мне садится, чёрный человек, спать не даёт мне, всю ночь..

Знакомо, к сожалению. Сартр бы на это сказал: у меня в груди, дыра — размером с бога.
После этого, Яков, словно бы жил уже не на земле, а где-то за 1000000 световых лет от Земли, в далёком космосе, и даже входя в церковь, он не умилялся на красоту божью, а лишь тихо ухмылялся…
Быть может, так в Конце света будут грустно улыбаться цветы и алая листва, смотря на опалённую и пустую землю: ибо ни человека уже нет на земле, ни бога..

И всё же, в рассказе есть капелька света. Но — смуглая, как я уже сказал.
Так порой ночью, во время бессонницы, задернешь шторы, что бы ничто не проникало в спальню, ни бредовый свет реклам, ни свет фонарей, ни свет холодных и быть может, давно умерших звёзд.

Ляжешь в постель, помолишься, по привычке, в бессонницу, смуглому ангелу из Москвы и.. с улыбкой заметишь, как в шторной прищуринке, всё же сквозится капелька света: общего света мира, мира — сузившегося, словно зрачок перепуганного ребёнка, потерявшегося в лесу, в маленькую капельку звёздочки: кап, на лоб..
Может от такой капельки, в конце света, мы и проснёмся под землёй?
Я от такой капельки, или от мохнатого удара лапкой Барсика по носу, просыпаюсь каждое утро, о мой смуглый ангел: просыпаюсь из смерти, в мир забытья, где нет тебя, умираю и седею за день, и снова умираю, и всё по новой..

После причастия в церкви, Яковым, его отец как бы между прочим, то тут то там, сравнивает его поведение с животными: то с зайцем, который бежит от него и от церкви, в природу, то с тигром и гиеной.
Словно луч света коснулся улыбчивой трещинки на витраже в церкви и зацвёл, распался на солнечные зайчики цветов: вы видели когда-нибудь, как солнечные зайчики молятся в церкви?

Это чудо… я один раз видел. Меня больше изумило, что все проходят мимо этого чуда, не замечая его и не улыбаясь ему.
Впрочем, один ребёнок, шедший с красивой, смугленькой мамой своей, вроде заметил и улыбнулся.
Такая же евангелическая улыбка была и на лице Якова в конце рассказа и на лице Марфы.
Правда.. при грустных обстоятельствах. Грустных — для людей. Но не для травки.
Как там у Есенина?

Картинка не совсем подходит к рассказу, но.. если прищуриться, и, возможно, подумать о чём то другом, тургеневско-аксаковском, то очень даже подходит. Правда, мой смуглый ангел? Почти наш портрет..
По крайней мере, она мне очень нравится.