Кристин, дочь Лавранса. Том 2

одна монашенка из монастыря была столь искусной лекаркой, что все больные дети, побывавшие в ее руках, выздоравливали, если только по воле Божьей не умирали

Все огни в конце концов догорают.

Когда Кристин увидела, как все здесь запущено и сколько тут такого, к чему нужно приложить руки, ее пронзила ясно осознанная мысль: пусть она взяла на свою душу грех и приехала сюда, но еще более грешно обходиться с Божьими дарами так, как с ними обходились здесь.

...Тот свободен, кто ничем не владеет.

Недостойно жаловаться на долю, которую ты сама избрала себе.

– Меня так учили дома у отца и матери, – отвечала молодая женщина. – На Рождество никто не должен просить другого ни о чем, но каждый обязан стараться сделать как можно больше. И блажен тот, кто может больше всех послужить другим в дни праздников.
– А вот меня же ты просишь! – сказал Орм.
– Это дело иное: ты сын хозяина дома.

– Бедная тварь! – шепнула Кристин, лаская собаку, которая подошла к ней и положила голову на колени. Спинной хребет у нее был остер, как лезвие косы, а соски почти шлепали по полу. Щенки просто-напросто съели свою мать.

– Моя мать, – тихо сказал Эрленд, – часто ходила сюда вместе с нами. Но всегда, сидя здесь, она глядела, не сводя взора, на юг, на горы Довре. Она томилась в Хюсабю и днем и ночью стремилась уехать отсюда. Или же оборачивалась в сторону севера и глядела туда, в долину, – видишь, там, где синеет. Это горы по ту сторону фьорда. Никогда не глядела она на усадьбу…

...Правы они, толкователи слова божьего. Жизнь на земле безвозвратно заражена смутой.

Нетрудно сохранить молодость тому, кто не желает ничему учиться, кто не дает себе труда приспособиться к обстоятельствам и не борется за то, чтобы переделать жизнь по своей воле.

Его беспечную любовь предпочла она любви отца, который не позволял даже ветру неласково дуть на нее.

- И ты знаешь, на горных выгонах в зимнюю пору бывает неспокойно.

• Можешь дать мне свое огниво, - сказал Эрленд, продолжая смеяться. - Вдруг мне придется расстаться с моим собственным... Бросить его в какую-нибудь лешачиху, если она потребует от меня такой куртуазности, какая не подобает женатому человеку.

Нет, я не женюсь до тех пор, пока мне не придется выбирать между женой и висилицей.

Родич родичу худший враг.

Ещё никто не был более жестоким господином для мелкого люда, чем простолюдин по происхождению.

Иной раз дома противно даже смотреть на еду, но часто с жадностью набрасываешься на чужую стряпню, хотя эта пища грубая и скудная.

На Рождество никто не должен просить другого ни о чем, но каждый обязан стараться сделать как можно больше. И блажен тот, кто может больше всех послужить другим в дни праздников.