Дневники. Письма

51
Удивительно, как скоро мы забываем то, что не находится постоянно у нас перед глазами. После года разлуки образ тускнеет, после десяти — изглаживается. Без усилия памяти мы уже ничего не можем представить себе ясно; правда, тогда свет на миг загорается вновь, но быть может это Воображение подносит свой факел? Пусть кто-нибудь попытается через десять лет вызвать в памяти черты, склад ума, поговорки и привычки своего лучшего друга или любимого героя (т. е. величайшего человека — своего Бонапарта или кого-нибудь еще), и он будет поражен неясностью своих воспоминаний. Я берусь это утверждать, а я всегда считался одаренным хорошей, даже отличной памятью. Исключение составляют наши воспоминания о женщинах; их позабыть нельзя (чёрт бы их побрал!), как нельзя позабыть другие знаменательные события, вроде «революции», или «чумы», или «вторжения», или «кометы», или «войны», т. е. памятных дат Человечества, которому ниспосылается столько благословений, что оно даже не включает их в календарь, как слишком обыденные. Среди календарных дат вы найдете «Великую засуху», «Год, когда замерзла Темза», «Начало Семилетней войны», «Начало А[нглийской] или Ф[ранцузской] или И[спанской] революции», «Землетрясение в Лиссабоне», «Землетрясения в Лиме», «Землетрясения в Калабрии», «Лондонскую чуму», «Константинопольскую чуму», «Моровую язву», «Желтую лихорадку в Филадельфии» и т. д., и т. п., но вы не найдете «обильного урожая», или «роскошного лета», или «длительного мира», или «выгодного соглашения», или «благополучного плавания». Кстати, была война Тридцатилетняя и Семидесятилетняя — а был ли когда-нибудь Семидесятилетний или Тридцатилетний мир? Да был ли когда-нибудь хоть однодневный всеобщий мир, кроме как в Китае, где секрет жалкого счастья и мира нашли в неподвижности и застое? Каковы же причины этого, — жестокость или скупость Природы в отношении нас? Или неблагодарность Человечества? Это пусть решают философы. Я к ним не принадлежу.

Итак, за последние девять лет меня или мою поэзию сравнивали — на английском, французском, немецком (тут мне требовался переводчик), итальянском и португальском языках — с Руссо — Гете — Юнгом — Аретино — Тимоном Афинским —«алебастровым сосудом, светящимся изнутри» — Сатаной — Шекспиром — Бонапартом — Тиберием — Эсхилом — Софоклом — Эврипидом — Арлекином — Клоуном — Стернгольдом и Гопкинсом — «Комнатой Ужасов»— Генрихом VIII — Шенье — Мирабо — Р. Далласом-младшим (школьником) — Микельанджело — Рафаэлем — петиметром (Щеголем) —Диогеном—Чайльд Гарольдом — Ларой — графом из «Беппо»— Мильтоном — Попом — Драйденом — Бернсом — Сэведжем — Чаттертоном — шекспировским Бироном («Я много слышала о вас, Бирон») — поэтом Черчиллем — актером Кином — Альфьери и т. д., и т. д., и т. д. Сходство с Альфьери весьма серьезно утверждалось одним итальянцем, знавшим его в молодые годы; разумеется, речь шла только о некоторых чертах наших характеров. Это говорилось не мне (мы тогда не были коротко знакомы), а в обществе.

Предмет стольких противоречивых сравнений должен, вероятно, быть не похож ни на одно из упомянутых лиц; но что же он, в таком случае, за человек — это я сказать не берусь, да и никто не возьмется.

(«Разрозненные мысли»).

Вы удивитесь, если я скажу, что очень похудел, но это так; похудел до того, что мне здесь пророчат скорый конец. С января я потерял в весе 18 ф.; это было установлено в прошлую среду, на пари с одним знакомым. Впрочем, не тревожьтесь: я всячески этого добивался усиленными упражнениями и диетой, потому что чересчур располнел. Упражнения я буду продолжать, так как тут больше нечем развлечься; я надеваю семь жилетов и пальто, и в таком одеянии бегаю и играю в крикет, пока не обессиливаю от обильной испарины; ежедневно принимаю горячую ванну; съедаю за сутки всего четверть фунта мяса, не ужинаю и не завтракаю, ем только раз в день, не пью пива, а вина - лишь очень немного и иногда принимаю слабительное. В результате мои ребра готовы вылезти, а одежду пришлось убавить почти на пол-ярда.

П13. Я останусь в стороне, буду говорить, что думаю, но не часто и не сразу. Если удастся, надеюсь сохранить независимость, но если вступлю в какую-нибудь партию, то постараюсь быть там не из последних. Что до патриотизма, то слово это считают устарелым, но, пожалуй, напрасно; у нас все патриоты, так как знают, что с Конституцией связано самое их существование; и все же каждый считает, что может изменить ее к лучшему и управлять народом, которым и в самом деле легко управлять, но который требует одной привилегии - права ворчать.