Об искусстве: Структура художественного текста; Семиотика кино и проблемы киноэстетики; Статьи, заметки, выступления 1962-1993 гг

«Искусство – язык жизни»

Бесспорным представляется утверждение, что искусство – одна из форм познания жизни. А главная задача, которую оно выполняет, - делать нас самими собой: предоставляемая чтением книг возможность переходит в иные состояния, оказываться в ситуациях, в реальности невозможных или недоступных, позволяет нам найти свою собственную глубинную сущность. Способность реализовать столь волшебную задачу обусловлена тем, что искусство представляет собой «особое средство коммуникации». В интерпретации Лотмана это означает, что, создавая и воспринимая произведение искусства, человек передаёт, получает и сохраняет особую художественную информацию, которая неотделима от особенностей литературных текстов, что и является основной темой монографии «Структура художественного текста».

Юрий Михайлович Лотман – известнейший литературовед, культуролог, один из основоположников структурно-семиотического метода изучения литературы и культуры. Ему принадлежат, возможно, одни из лучших комментариев к «Евгению Онегину» , чудеснейшая биография Пушкина, а также основанные на цикле телевизионных передач «Беседы о русской культуре» - познавательное и великолепно изложенное исследование культуры русского дворянства. В отличие от указанных работ, рассчитанных на широкий круг читателей, «Структура художественного текста» - работа строго научная, требующая специальных знаний. (Проверить себя легко: достаточно вспомнить «Покровские ворота» и чудесную сцену в музее: «Фалеков гендекасиллаб есть сложный пятистопный метр, состоящий из четырёх хореев и одного дактиля, занимающего второе место. Античная метрика требовала в фалековом гендекасиллабе большой постоянной цезуры после арсиса третьей стопы». Если вы не просто улыбаетесь, а понимаете, хоть немного, о чём идет речь, то чтение «Структуры…» не потребует от вас особенного труда. Впрочем, и человек неподготовленный может оценить исследование Лотмана, нужно лишь освоить терминологию, а дальше логичность изложения и безусловная «интересность» темы, без сомнения, сделают чтение приятным).

Итак, уже в самом начале книги Лотман обращает внимание на, казалось бы, очевидный факт, но которым так часто пренебрегают: пересказ стихотворения обычной речью (а равно, добавим, и краткое изложение рассказа, повести или романа) – разрушает структуру художественного текста и доносит совсем не тот объём информации, который изначально в нём содержался. Именно в этом, по мнению Лотмана, слабая сторона школьной методики изучения литературы «настойчиво убеждающей учеников в том, что несколько строк логических выводов (предположим, вдумчивых и серьёзных) составляют всю суть художественного произведения, а остальное относится к второстепенным «художественным особенностям».

Методика рассмотрения отдельно «идейного содержания», а отдельно — «художественных особенностей», столь прочно привившаяся в школьной практике, зиждется на непонимании основ искусства и вредна, ибо прививает массовому читателю ложное представление о литературе как о способе длинно и украшенно излагать те же самые мысли, которые можно сказать просто и кратко.

Именно исследованию художественной структуры текста как реализации мысли поэта и писателя посвящена данная книга: от определения понятия текста до анализа композиции словесного художественного произведения, проблемы сюжета и героев-персонажей. Здесь представлен прекрасный анализ лирики Лермонтова, Пушкина, Цветаевой, Вознесенского, в том числе с применением теории информации к поэтическому тексту; дан неожиданный взгляд на литературу с точки зрения математической теории игр; описана диалектика читательского и писательского подхода к художественному тексту (как тут не вспомнить «автора и образцового читателя» Умберто Эко) и многое-многое другое.

В тексте упоминается существующее «соревнование» двух подходов в читательском восприятии художественного произведения: одни читатели считают, что главное — это понять произведение (получить интеллектуальное удовлетворение), другие — испытать эстетическое наслаждение. Без сомнения, «Структуре художественного произведения» есть что предложить обеим группам!

О природе искусства Объемность знания создают наука и искусство -эти два «глаза» культуры. Искусство—не наглядная иллюстрация к высокой морали, это форма мышления, без которого нет человеческого сознания. Наука занимается не случайностями, а тем, что повторяемо и закономерно. Ведь случайное предсказать нельзя? В истории наука видит «железные повторяемости» и выводит, что свобода-осознанная необходимость. Какая-то фатальная линия развития человечества… Предсказуемые процессы идут по вычисленным закономерностям, но когда-то наступает и «точка» распутья. И в этот момент вероятность не срабатывает, срабатывает случайность! Смотрим вперед-случайности; назад-закономерности! Историк все время «назад», видит закономерности, т.к. не может написать историю, которая не произошла. На самом деле история есть один из возможных путей. Реализованный путь-потеря других, уже нереализованных. Обретая -теряем. Шаг вперед-еще потеря. И здесь сталкиваемся с необходимостью искусства. Искусство дает прохождение не пройденных дорог, того, что не случилось; возможность пережить не пережитое, вернуться и переделать заново. Оно опыт не случившегося и того, что случиться может. Писатель никогда не «пишет» героя полностью. Вот Онегин: -«..острижен по последней моде». Прическу, цвет волос мы не знаем. А станем делать фильм-придумаем «остриженного» Онегина. Он будет воплощен. Словесный же образ-виртуален, в сознании читателя-не законченный, не воплощенный, «пучок возможностей». А попробуйте приделать руки Венере Милосской! В нашем сознании она – «безрукая», восстанавливая же не достающие части мы разрушаем и сам памятник, и НЕЧТО ДРУГОЕ… Моменты непредсказуемости особенно важны для истории. Есть «добро», будем меть опасность «зла»: ведь добро-это ВЫБОР, так? Искусство в этом смысле таит опасность, но потому и обладает высочайшей нравственной силой. И возникает вопрос: что позволено искусству, что-нельзя! Но Искусство-не руководство по морали. Никто не обвиняет же Шекспира в безнравственности, а ведь в его пьесах убийства, кровосмесительства, сплошные преступления. Почему убийство как предмет искусства не становится призывом убивать? Искусство стремится быть похожим на жизнь, но оно-не сама жизнь. Искусство-лишь модель жизни. В искусстве-изображение убийства, в жизни-само убийство как данность. Впрочем, искусство охватывает огромную сферу и рядом могут появиться полу-,чуть-чуть-, совсем не - искусство. Искусство-некая тайна, скрывает чей-то взгляд на мир, неисчерпаемо в смысловом отношении .Сравните: мимо стоящего человека пробегает другой, бьет его по лицу и убегает. Побитый размышляет: -Что он хотел этим сказать? В театре это было бы сообщением, в жизни же -материал для сообщения, но не само сообщение. Чем больше искусство стремится к жизни -тем оно условнее. Вот и Чаплин считал, что звук погубит кино. Освоив звук, кино понесло и потери. Жизнь мало технически внести, ее надо художественно освоить. Так Блок был поражен, когда слез с извозчика-вошел в трамвай, приучая себя к демократии. Писал:-Как войду в трамвай-сразу хочется потолкаться! Возникает другое поведение, его надо «осваивать». Поэтому при осваивании возникают ИМИТАЦИИ: полезны они отчасти, но учат дурному вкусу. А вот усваиваются легче! Высокое искусство – непонятно и потому оскорбительно. Но растет высокое искусство, как ни прискорбно, и «из сора»-по Ахматовой. Искусство – самая сложная машина(организм), которую когда-либо создавал человек. И мы –внутри этого развивающегося. Как и в языке. Человек погружен в язык , а язык реализуется через человека, постоянно взаимодействуя с индивидуальным говорящим. Минимальной средой здесь для появления новых смыслов является ТРОИЦА: Я, другой и семиотическая(языковая)среда вокруг нас.