Космос

пот каблуки пыль домишки поля камешки собака кусты воробей дом сад рот выверт верхняя губа пансион жратва редиска ти-ри-ри губы воробей губки муж редиска рука воробей ти-ри-ри выверт редиска ти-ри-ри треугольник грабли стрелка царапина жара палочка воробей палочка губа редиска ти-ри-ри рука пальцы муж палочка ладонь дышло комбинация стук жаба воробей губы стук чайник кот крюк кот воробей палочка кот свинство или херувимство воробей кот жара рука вилка ложка экстаз палочка воробей кот губы рука коляски тряска губа хаос ксендз сутана тортик кот тортик кот берг берг берг воробей котус ти-ри-ри берг берг бемберг палочка воробей кот берг кухарка берг воробей палочка камни воробей палочка кот мед мед мед мешанина крючок рукав воробей палочка кот берг ботинок людвик палец рот берг тушеная курятина ________________________________________________________________ космос

Космос как причастие: что ж, для первого причастия всё прошло лучше некуда, учитывая, что я не очень-то усердно готовилась и из троицы Гомбрович-Шульц-Виткевич наиболее поверхностно была знакома именно с Гомбровичем. Единственное напутствие, которое могу дать непричастившимся еще его потенциальным читателям - не напутствие даже, а констатация факта: в "Космосе" вы увидите только деревья. Лес придётся додумывать самостоятельно.

Удивительно, сколько эта маленькая книга вызывает свободных ассоциаций. Причем все они если не космического размаха, то, по крайней мере, велики и весомы. Так, меня на протяжении всего "Космоса" преследовал "Взгляни на дом свой, ангел": твердящееся в первом "воробей, палочка, кот" накладывается на рефрен второго - "камень, лист, ненайденная дверь"; и так трогательно на фоне поисков Вулфа выглядят попытки героя Гомбровича прийти от частного - воробей, палочка, кот - к общему. Впрочем, рассказчик сам расписывается в своей беспомощности и чрезмерной любви к деталям, к неспособности за деревьями видеть лес (который вам придется додумывать самостоятельно). Плюс - легко диагностируемое обсессивное расстройство рассказчика; своим неврозом он заставит вас поверить в то, что возможна не только улыбка без кота, но и что свински-вывернутая губа прислуги может существовать в отсутствие самой служанки.

Вторая из свободных ассоциаций - еще крупнее и увесистее - внезапно, "Улисс". Похотливая увечность Герти Макдауэлл, похотливая увечность Катаси, - причем, что примечательно, "разврат" обеих - скорее порождение фантазии Блума и Витольда, чем факт.

Наконец, я практически уверена в том, что на известный вопрос - быть или не быть курица или яйцо "Что общего между карандашом и ботинком?" герой этого романа ответил бы: и то, и другое можно повесить.

Гомбрович и в последнем своем романе не отступает от излюбленного направления – вниз, к уменьшению, к измельчанию. Маленькие вещи, незначительные вскользь подуманные мысли. Веточки, вилочки, мухи, запах мочи у сарая… из этого он выстраивает свой Космос, бесконечностью и непозноваемостью не уступающий «тому космосу». Весь этот мир для нас незаметен, он живет своей жизнью. В это хилое зазеркалье попадает герой романа. Не сам, через проводника, как и полагается. А потом маленький мир стал управлять большим. И все стало совсем плохо…

Гомбрович исследует восприятие мира сознанием, зараженным меланхолией. Человек замученный нереализованными желаниями, постыдными страстями, каким-нибудь глубинным извращением пропускает все окружающее через мутный экран восприятия. Все приобретает для него новое значение. Предметы причудливо складываются в системы предметов, обретая новую жизнь. Он выстраивает свою собственную логику происходящего вокруг него и внутри него, пытаясь хоть как-то обосновать мучающих его химер, но только еще больше запутывается и скатывается в шизофрению.

Герой видит то, чего не видят другие. Он как бы визионер, проникает в сокрытые от глаз неприличные интриги. Строит и сам же распутывает теории заговоров, ведет какую-то постоянную, хоть и вялую умственную деятельность. Т.е. он совершенно очевидным образом болеет рассудком.

Самое же страшное начинается, когда его самые идиотские подозрения, идеи фикс, получают подтверждения. Хотя, даже и не подтверждения, а намеки на них. Возможность подтверждения. Присутствует беспокойная видимость чего-то, но чего не понятно. Неопределенность разрастается. Но постепенно все же выясняется, что в этом «Космосе» он не один. Кто-то еще из его ближайшего окружения такой же (а может и более?) сумасшедший. Или это весь мир, или сам Бог сошел с ума и ведет его к злу и погибели?

Интересно, что роман четко ассоциируется, идет одним направлением с рассказом другого польского писателя Стефан Грабинского «По касательной». Это, наверное, лучший рассказ Грабинского, я его периодически перечитываю.

Вообще, надо сказать, «Космос» ошеломляет. Такого накала психопатии я что-то не помню, чтоб встречал в литературе (ну, может только в "Ослеплении" Канетти). Гомбрович разливает свой кисло пахнущий делирий размашисто, как баба помои из ведра. При этом произведение удивительным образом, получилось какое-то «реалистическое». Это не абсурдизм и не галлюцинозная фантастика. Нету в «Космосе» ничего такого, чего бы не было в жизни. Хотя мы и стараемся притворятся, что этого нет или просто не замечаем.