Пушкинский дом

В принципе, нормальный такой подзаголовок для любого из тех романов, деконструкцией которых в своём «Пушкинском доме» занимается Андрей Битов. И всё. И сказать мне, собственно, особо больше нечего, кроме того, что это очень утомительная книжка. Она настолько утомительна, что (небывалое дело) я пошла писать рецензию не в конце месяца, как водится у меня, а практически немедленно по прочтении. Чтобы уже совсем закрыть этот роман для себя и по возможности больше не открывать.

Итак, что у нас тут? Как и говорилось, попытка деконструировать главные тексты русской литературы. Не только, кстати, романы, но и некоторое количество лирических произведений, и драму иногда. Вот у нас есть герой, и вот мы вам расскажем, как он таким стал, а потом догоним и ещё расскажем, а потом расскажем и ещё догоним, а потом ещё догонимся и опять будем гнать, гнать, гнать. В принципе, я сама достаточно долго могу этим гоневом заниматься, как и любой из тех, кто в состоянии понять этот роман. Не имея филологического образования (я не о дипломе, а о насмотренности и начитанности), читатель через этот роман будет прорываться, имея это образование, будет скучать, только если не находится с Битовым совсем на одной волне. У меня так с Толкиным: я до усрачки смеюсь над его лингвистическими шутками, но точно знаю, что от них достаточно большое количество лично уважаемых людей хотят спать. Получается, целевая аудитория очень узкая — безукоризненно образованные ребята, находящиеся на одной волне с Андреем Битовым.

Так, да не так. Любая постмодернистская штука, как мне кажется, в первую очередь создаётся ради процесса создания и ради удовольствия самого автора. И автор здесь оторвался от всей души, я очень за него рада, можно, пожалуйста, больше я не буду это читать.

И ещё одна парадоксальная штука: «Пушкинский дом» — это отличная книга для того, чтобы её препарировать и написать собственную диссертацию (важное пояснение: наш главный герой му*ак — князь в чёрт знает каком и филолог во втором поколении). Вот интересно, хранится ли уже в Пушкинском доме диссертация по «Пушкинскому дому»?

8 лет назад я писала, что недостаточно умна, чтобы понимать, что хочет в действительности сказать товарищ Битов своими книгами. Что изменилось за это время? Мне стало не принципиально, понимаю ли я вообще автора.

У книги точно в саундтреках должны быть песни Янки Дягилевой и Гражданской обороны. У них какое-то единое настроение страны, порождающей некрасивые времена и некрасивых людей. И к концу ты остаешься с чувствами деда Льва Одоевцева - как будто смотришь не просто на потомка филологов, а на человека, застрявшего где-то там, тридцать лет назад, в своем ограниченном филологическом мирке, где есть Пушкин, Лермонтов, Фет, Тютчев, далее по списку, а все, что за пределами, так и осталось непонятым.

Вместе с сюжетом и автором мы вроде бы должны взрослеть с героем. Следить за тем, как чужой дед является для него моделью, как свой оказывается вне ожиданий и старательно вычеркивается, чтобы после смерти нарисовать образ великого человека, а не сломанного ссылками. Перемещаться между тремя постелями пользующейся Фаины, использованной Альбины и, я так и не поняла, какой проституцией занимающейся, Любы. Писать с ним вместе очередной филологический труд и стреляться с бывшим одноклассником, считающим их разными классами.

Тут можно подвести сову к глобусу и порвать птицу в клочья. Например, сказав, что это история о том, как последний осколок интеллигенции пытается выжить в новой стране, пока и его не побеждает низший класс. Или вовсе сказать, что Лев олицетворяет саму Россию и в этой своей литературной части и в постепенном падении через женщин, алкоголь, долги.

А можно просто читать и стараться не думать, хотел ли действительно что-то сказать автор, а может синие занавески в самом деле просто занавески.  У постмодернистов столь вольное обращение с текстом, что хочется просто читать, а не копаться. Это в любом случае такой плотный, хороший текст, которым, наверное, можно прочитать о чем угодно.

А для всего остального есть филологи.

Полог оказался обманчивым. Слог, обороты все шикарно, но в процессе чтения возникало ощущение рефлексии обиженного сына. И вроде бы мы должны увидеть цепную реакцию почему сыновья Одоевцевых так несчастны. И вроде мы ее видим, но все равно видим искаженно, через призму обиды, которую этой исповедью пытаются проработать. 

Сейчас объясню: есть Лёва, у которого как бы был отец, но это как бы говорит о том, что его и как бы не было. Потому что мальчик с отцом практически не общался, у отца не нашлось ни одного подхода к ребенку и отцовско- сыновьи отношения померли в зачатке. И то ли отец не знал как общаться и особо не стремился, потому что сам вырос в похожих отношениях со своим отцом и воспринимал это как норму, то ли отцу и в самом деле был безразличен ребенок без каких либо оговорок. 

И вот Лёва растет воспитываемый матерью. И в один день у их семьи появляется новый знакомый по прозвищу Диккенс (потому что он читал Леве этого автора), годящийся Леве в деды, а его отцу в отцы. И тут у Лёвы начинается перенос роли отца и  мужчины на этого Диккенса, но как позже выяснилось, что и отец Лёвы неосознанно делал так же, но об этом Лёва узнает позже и сможет сделать выводы в отношении отца намного позже. 

В книге много философских размышлений, интересных мыслей, над которыми хочется подумать и порой я задумывалась надолго. Люблю такое, но потреблять нужно дозировано. 

«Литературный суп – обязательно из топора (в «Преступлении и наказании» это буквально так), но приходит мгновение облизывать его на правах мозговой кости. А – невкусно. Тут и сыплется последняя специя, колониальный товар: прием, фокус, ужимка, авторский голосок…»
Есть соблазн уйти в версии и варианты, хотя не хочется быть слишком многословной. Как и не хочется соревноваться с автором в словесной эквилибристике и сомнительной игре «Пойми меня, если сможешь». Как и вести лукавые разговоры о том, что книга-то на самом деле проста (хотя бы потому что упомянутые в ней литературные фрагменты якобы не выходят за рамки школьной программы, жаль – не всё из нее перечитывалось в сознательном возрасте), а наше недопонимание – проблема нашего восприятия. Но форма остается формой, она оглушает и ошарашивает сначала, но приедается к сотой странице, и начинаешь вязнуть в бесконечном словесном потоке, из которого всё реже выуживаются умные, а скорее остроумные замечания, увы – неновые, увы – несоответствующие по уровню сложности и оригинальности форме.
Первые две части меня обманули. Потом оказалось: книга движется по нисходящей. Ссылки и пересылки, намеки и полунамеки, оговорки и проговорки, альтернативы и негативы, пережевывания и заглатывания больших и трудно перевариваемых кусков текста – без подготовки не подступиться. И уже в третьей части, когда некоторые предложения и абзацы начинаешь перечитывать по нескольку раз, чтобы ухватиться за скачущие в разные стороны мысли, начинаешь задумываться: а оно вообще зачем?
И тут сознаешь надуманность и неоправданную раздутость персонажа и пустотность окружающих его людей и явлений. Оно не то что бы нереально, оно нарочито расплывчато. Странные литературоведческие фантазии. И странным выглядит количество потраченных на это слов и неоправданность траты этих слов, выстраивания сложных конструкций там, где можно было обойтись башенкой из детских кубиков.
Удивительно, автор и сам понимает, что заигрался, но не может остановиться, так увлекает его словесный водоворот. Но литературный суп, который он варит, уже выкипает из кастрюли, столько напичкано лишних продуктов, но ни вкуса, ни запаха это не прибавляет. Из получившейся постмодернистской литературной гущи почти не удается выудить ничего съедобного и питательного. От процесса жевания удовольствия мало.
А вот попробуй рассказать в двух словах, о чем книга. Не сюжетно, конечно, сюжетно нас путали всю дорогу, и у каждого читателя получится свой сюжет. О чем вообще? О литературе? О трактовке литературе? Об интеллигенции? О парадоксах советских реалий? О человеческой обреченности? Об условности всего и вся?
Напичканный явными и скрытыми цитатами, усложненный многочисленными вставками, приложениями, комментариями и отвлеченными рассуждениями, текст рассыпается. Остается не понимание (понимание о непонимании), а четкое ощущение, что нет желания понимать, все равно даже отдаленно не приблизиться... Не знаю, кому как, но мне хочется понимания, хотя бы собственного, далекого от того «что хотел сказать автор», личного, с примесью своего читательского и жизненного опыта. А тут ну никак не получается. Отдельные, разрозненные мысли. Ну да, я могу догадываться, что откуда взято, и без подсказок чувствую влияние одного, второго, третьего. Но мне мало этого. Есть впечатление. Есть настроение. Есть погружение в текст, даже нечто похожее на сопереживание. Но текст, приправленный таким количеством намеков и обещаний, оказывается многослойной пустышкой.

Писать отзыв на филологический роман — затея нелепая и обречённая на провал.

Обычно читатель и автор отделены от произведения безопасными стенами, из-за которых просто бросаться обвинениями и похвалами. Некоторые авторы эту стену (обычно её называют «четвёртой» — из-за особенностей устройства театральной сцены) проламывают или тихонько ковыряют, подмигивая читателю. Другие, как Лемони Сникет или Алан Мур, сами начинают блуждать по созданному ими произведению, смешивая реальность и вымысел.

Битов делает это всё, и даже больше. В его Пушкинском доме стен нет, только триеровские меловые линии на полу, среди которых блуждают меловые герои, да и сам автор из того же материала.

Хочется продолжить строительные метафоры и назвать сюжет «Дома» многоэтажным, но тут скорее подойдёт более избитое словечко — многослойный. С одной стороны, текст расслаивается на сюжетные линии и вариации, комментарии и сноски, приложения и курсивные отступления. Вместе с ним расслаивается автор, сбиваясь с академично-сухого «мы» на уязвимо-личное «я» и постоянно с подозрительным упорством дистанцируясь от Лёвы.

С другой — разобрав текст на слои, Битов начинает наслаивать их друг на друга, намеренно неточно, со сдвигом. Ощущение — как от некачественной газетной печати в два цвета или неоткалиброванного проектора в 3D-кинозале.

Этот эффект — а не сюжетные повороты, исторический бэкграунд и пьяные монологи — и создаёт эту внутреннюю дрожь текста. Битов шатает зеркальное стекло, то убеждая нас в реальности событий, то высмеивая собственные приёмы (даже героев он вводит, буквально вводя их в дверь), туда-сюда, туда-сюда. И вот мы уже не роман читаем, а он читает нас, а мы — друг друга.

Так Битов берёт чисто развлекательные приёмы, штампы и краски, и ими создаёт экзистенциальный (Шишков, прости) нарратив. И, признаюсь, это работает. Ещё как.

Когда-то давно я хотела стать филологом, собственно, на этом мое хотение и закончилось. И наверно, если бы я все-таки им стала, роман Битова бы меня впечатлил, я бы была в полном восторге и написала бы километровую рецензию, сыпя непонятными и заумными словами, а в конце всенепременно сказала бы, что лучшего писателя в стиле постмодернизма я не знаю. Я бы сказала, что в этом романе встречаются черты постмодернизма, такие как интертекстуальность, незавершенность повествования, сложные отношения автора и главного героя, рефлексия. Спасибо Википедии.
Но я не стала филологом и роман Битова меня не впечатлил. Да, он написан хорошим языком, его приятно читать, но когда в книге практически отсутствует сюжет, довольно тяжело его воспринимать.
У главного героя Левы Одоевцева сложные отношения с отцом и он даже думает, что его настоящим отцом является сосед и друг семьи дядя Диккенс (он же дядя Митя). Потом, когда Лева закончит школу и поступит в институт, сложные отношения будут с девушками Фаиной, Еленой и Любашей. Фаину Лева любит, но Фаина не любит Леву и вертит им как хочет. Елена любит Леву, но Лева не любит Елену и все равно пользуется Еленой. В общем все сложно.
И под конец повествования Лева будет работать в "Пушкинском доме", поссорится с другом Митишатьевым и они тут же проведут дуэль. И вот тут то и выясняются сложные отношения автора и главного героя. Писатель предлагает два варианта развития сюжета, суть которых я так и не уловила. В первом варианте Лева погибает, а во втором - остается жить.
Книга кажется незаконченной, все остается висеть в воздухе. Я так думаю, что нам предлагалось самим выбрать сюжетную линию Левы и самим додумать или придумать, что же стало с молодым парнем Левой Одоевцевым.
Для меня чужды все эти метания Левы, его постоянные отсылки к великим поэтам вроде Лермонтова, Пушкина, Тютчева. Я едва улавливала о чем вообще идет речь в этом романе. Книга похожа на зиг-заг, повествование все время виляет в сторону, раз - и Лева уже большой, раз - и Лева уже на дуэли, раз - Лева собирается куда-то ехать с компанией и все они очень боятся проспать.
Нет, не впечатлила меня скучная и скудная жизнь Левы Одоевцева.

Филологические романы - это признак очередного писательского поколения. И хотя лично для меня, литературоведа-филолога по своему образованию, ничто не затмит свет А. Гениса, тем не менее я склонна поаплодировать и Битову. Он концептуально-прямолинейно подошёл к основам постмодернизма, в частности, к ризоматичности и реминисцентности текста как явления. И выразил весь этот процесс в хаотичном нагромождении мыслей, диалогов и разветвлений сюжета. Для обучения студентов-филологов этот роман должен быть отдельной лекцией, для простых читателей - навряд ли будет понятен (на то он и постмодернизм).

Роман попал в список «к прочтению» раньше наступления насущной необходимости его прочитать. Автор считается «писателем для филологов», а сама книга — «культовой книгой поколения».

Итак, открываешь такое с чувством «о, филологический роман, мне же просто необходимо это прочесть» и понимаешь, что поторопился. Видимо филологического во мне не так уж и много, а причудливые композиционные хитросплетения не спасают ситуацию.

Классический постмодернистский роман? Да. Настолько постмодернистский, что я решила, что отношения у меня не сложатся со всем направлением. К счастью, я ошибалась.

Но как же я иногда жалела, что начала-таки это читать… Книжка тянулась как жвачка. Жуёшь и думаешь: «уже пора выплёвывать или пожевать ещё?». Невнятный незаконченный Лёвушка и его интеллигентские страдания особого впечатления не произвели.

Форма романа действительно представляет интерес. В основном филологический. Читать только ради этого и стоит. Можно поискать отсылки к классике или посмотреть на мир (и на время, если позволите такое сказать) глазами представителя вырождающейся аристократии. Если любопытно.

Правильно, если хочется книги многогранной, сложной и, чёрт возьми, да! глубокой, то нужно брать Пушкинский дом Битова. Брать приступом, читать долго, откладывать, хватать с полки русских классиков, хлопать себя по лбу (Семён Семёныч!), возвращаться в Пушкинский дом и перечитывать уже прочитанное по-новому, сквозь призму, тэксзэть, другими глазами, выражаясь фигурально))

Книга наполнена всем. И всеми. И мыслями, и чувствами, и "маленькими", и ветром, и Петербургом (который почему-то так и не стал Ленинградом, сохранив себя в неприкосновенности, который так диссонирует со временем и самоё героями книги), и юмором, и жестокостью, и временем. И Пушкиным: вот его дом, вот его лев (не его, тот, на котором сидел Евгений, вернее не сидел, вернее, не на этом, на другом, тот мраморным был), вот его бакенбард, вот дуэльный пистолет, вот он сам...

И главный герой в книге тоже есть, кстати. Не Пушкин, нет, хотя... Автор утверждает, что это - Лёва Одоевцев, ладно, сделаю вид, что я вижу разницу и назову Лёву не главным героем, а центральным персонажем. Точкой притяжения. Щас скажу про Лёву плохо, автор себе такого не позволял, он был максимально доброжелателен к своему герою (Достоевский, да? Он тоже никогда своих героев не судил, не давал им авторской оценки). При всей Лёвиной образованности, рафинированности, аристократичности даже, Лёва отсутствует как личность, он совершенно бесформенный и бесхребетный, он мутирует и мимикрирует в зависимости от обстоятельств и окружения.

Ещё есть дед-Одоевцев Модест Платонович, выдающийся филолог, зэк (а я не сказала, что действие романа в 196... году происходит? с вполне естественными ретроспективами, так что дед успел и Крым и рым пройти), философ, сохранивший живой, острый, блистательный ум и не озлобившийся, его выказывания, статьи, взгляд на современность (не банальное диссидентство, гораздо шире и глобальнее мыслит этот старый, несгибаемый человек), стоили бы отдельной книги. (По количеству цитат понятно, полагаю, что я таки влюбилась в деда)

Ещё книга Битова не просто так - роман, а роман филологический. Это вообще снос башки и взрыв мозга: текст романа полон самоанализа, он рефлексирует по поводу себя самого в процессе создания себя. Ага? То-то! А вы говорите...

А ещё в романе живёт дядя Диккенс... А празднование очередной годовщины Октября, переросшее не то в Вальпургиеву ночь, не то в Ночь перед Рождеством, не то в бал у Сатаны? Как вам такое? А побег от милицейского патруля? А дуэль? На которой главный герой (центральный персонаж) вроде как погиб?

И, конечно, в романе живёт Автор. Или А. Б. Хотя, можно предположить, что это тоже два разных персонажа. И у автора есть собственные взаимоотношения с главным героем (центральным персонажем). Ну, то бишь, автор, как нам уже хорошо известно (Представь, какую штуку удрала со мной Татьяна. Она замуж вышла. Этого я никак не ожидал от неё), не всегда властен над своим созданием. И творение не всегда в воле творца.

И напоследок. Это очень красиво, кроме прочего.