Камчатка

Женщины ругаются, что мы брызгаем куда не надо, но попасть точно в цель гораздо труднее, чем кажется.

В Доррего я узнал другое небо – бескрайнее, заставляющее тебя листать словари в поисках синонимов слова «бесконечность», небо со звездами, образующими уже не созвездия, но галактики, со звездами, которые роятся, как пчелы, и не кажутся застывшими, прикованными к своим местам, но движутся. Мерещится, что ты даже видишь их движение. Звезды – словно следы какого-то существа, которое только что – секунду назад, пока ты зевал – прошло по небу.

Пять миллиардов лет. Таков срок, отведенный нам на то, чтобы навести на Земле порядок.

если бы книги имели форму перьев, птицы были бы летающими библиотеками

Дедушка уверял, что ничего на свете не приходится добиваться с таким трудом, как мудрости. Мудрости и установки телефона, – уточнял он.

<...> мама вспылит и заткнет мне рот своим коронным изречением: «Жизнь вообще несправедлива. Прекрасна, но несправедлива» <...>

Время властно над всем - в том числе и над словами. Одни слова выходят из употребления и остаются лишь в ветхих книгах, которые пылятся на полках всеми забытые, точно старики в доме престарелых. Другие живут долго, но их характер постепенно меняется: одни черты утрачиваются, другие приобретаются.

Ко всем домам и квартирам прилипает что-то от их обитателей. Мы по всюду невольно оставляем частицы себя, точно также как не замечаем, что у нас всё время отмирает и обновляется кожа. Пускай, переезжая, вы постарались увезти все свои свои вещи; но как бы усердно вы ни прибирались потом в опустевших комнатах, стараетесь вы зря. Пусть паркет пахнет свежим воском, а стены побелены, проницательный взгляд прочтёт по отметинам историю дома.

жизнь способна оборачивать катастрофы себе на пользу

Взрослеть – это в том числе преодолевать внутренние противоречия.

Я не принимал политику всерьез. Мне казалось, что это одна из тем, которые распаляют в людях фальшивый пыл, кипучие, но бессмысленные страсти. Вроде футбола.

То, что рассказывает какой-нибудь народ о собственной истории и национальном характере, имеет огромное значение, ведь в этих историях выражается представление народа о самом себе, выражается ярче, чем в документах или трагических (а они всегда трагические, даже для победившей стороны) итогах сражений.

Самоубийство победителя бросает тень на его дело: что, если бы апостол Пётр в Риме времён Нерона перерезал себе вены или Эйнштейн отравился бы, уже добравшись из нацистской Германии в Америку?

Никто еще с таким блеском не демонстрировал, как возрастает энтропия. Никто еще не создавал такого памятника второму началу термодинамики (это закон, гласящий, что физические тела в состоянии упорядоченности обычно остаются недолго – скатываются в состояние хаоса). Но все было напрасно. Даже кавардак вселенского масштаба не смог наколдовать маму.

После трехдневного моратория на бритье над его верхней губой образовался участок перманентного мрака.

Периодически лингвисты включают в лексикон новые слова, уже обкатанные в разговорной речи, или узаконивают грамматические построения, которые раньше считались неправильными, но новые слова – словно листья и так уже густого дерева, а грамматические новации – как молодые ветки, подспорье его дальнейшего роста; дерево же остается прежним.

Пока у нас не появилась радиола, я звонил маминой двоюродной сестре Ане и просил ее поставить «Битлз». Она включала свой «Рансер», ставила диск-миньон с четырьмя песнями (по две на каждой стороне, «I saw her standing here”, “Chains”, “Anna” и “Misery”), а мыс Гномом молча млели, прильнув к трубке вдвоем, отдавшись музыке, которая добиралась к нам по проводам с авениды Санта-Фе.
Когда пластинка кончалась, Гном первым кричал: "Еще!»

Дух важнее буквы: звучало бы радостно и торжественно, а остальное приложится.