— Черт бы побрал эту доску! — восклицал он всякий раз, когда очередной кусок мела ломался у него в руке. Все вокруг — и особенно невежественные мальчишки — отвлекало его от чистого мира цифр. Для него я был просто досадной помехой, еще одним проявлением материального мира, вторгшимся в его абстракции, и все время пока я был рядом, он сердито ворчал и кривился. И все же мне нравилось наблюдать за его яростными вычислениями. Когда уравнение не решалось, он плевался и ругался по матушке, и при этом, что удивительно, не заикался; когда у него все сходилось, он вознаграждал себя «вкусненьким» — горстью каких-то мокрых, похожих на тину водорослей, которые он любовно выращивал в кувшине на льду.