Классика русского рассказа № 5

У нее было чувство, как если бы зимой открыли настежь все двери и окна в уютной квартире, впустив холод и тлен. ... Еще два дня она ждала Эсборна, но утром третьего дня в ней как бы оборвался с страшной высоты последний камень, держась за который и изнемогая висела она над внезапной пустотой всего и во всем.

Он повернул и тотчас хотел вернуться, когда встретил это невидимое и неясное противодействие. Оно было в его душе. Это было то самое, на что, делая сами себе явный вред, женщины, не уступая доводам рассудка говорят с тоской: “Ах, я ничего, ничего не знаю!” — а мужчины испытывают приближение рока, заключенного в их противоречивых поступках.
...
Все время было при нем, с ним это тоскливое, мучительное противодействие — непокорная черная игла, направленная к его рвущемуся домой сердцу.

Алексей знал, что если отец заберет что себе в голову, то уж того, по выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибишь

Лугин взял перед ним лежавшую колоду карт [...] «[...] я вас предваряю, что душу свою на карту не поставлю! (он думал этим озадачить привидение)... а если хотите, [...] я поставлю клюнгер; не думаю, чтоб водились в вашем воздушном банке».

Старичка эта шутка нимало не сконфузила.

Пили по-обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина прометать нам банк.

У всех одно на уме: смерть пришла! а как и почему она пришла никто не понимает

А человек? - что это за ехидное создание такое! каких каверз он ни выдумал, чтоб его, пискаря, напрасною смертью погублять!

Храбрость ваша качается на весовой стрелке, а честь, как обстриженный червонец, очень упала в цене...

Любовь, как иной цвет на бесплодном утесе, растет и в безнадежности.

Лесть — поддельное золото.

Когда разыграется сердце, остроумие прячется так далеко, что его не выманишь ни мольбами, ни угрозами.

Сердце в восемнадцать лет — порох,  одна смелая искра — и прощай спокойствие.

Природа, по словам отца её, не тростниковый клинок одела в такие красивые ножны.

Орвиетан от болезней карманного рода есть умеренность.

У кого есть деньги, тому не нужно лекарства, а у кого их нет, тому не на что купить его.

Отнятое хоть грошем, но дешевле купленного.

Порою нас заносило вовсе снегом, выла несусветная метель, мы по два дня сидели в Муравьёвской больнице, не посылали даже в Вознесенск за девять верст за газетами, и долгими вечерами я мерил и мерил свой кабинет и жадно хотел газет, так жадно, как в детстве жаждал куперовского «Следопыта».

– Ах, до чего тёмный народ...

– Какого ты чёрта пропиваешь все деньги? – бормотал я на лету Егорычу. – Это свинство. Больничный сторож, а ходишь, как босяк.
– Какие ж это деньги, – злобно огрызался Егорыч, – за двадцать целковых в месяц муку-мученскую принимать... Ах ты, проклятая! – Он бил ногой в землю, как яростный рысак. – Деньги... тут не то что сапоги, а пить-есть не на что...
– Пить-то тебе самое главное, – сипел я, задыхаясь, – оттого и шляешься оборванцем...

Ветер летел нам навстречу, сладостный и дикий ветер русской весны...