Свои люди - сочтемся. Бесприданница. Гроза (аудиокнига MP3)

Классика как она есть: и пусть меняются обстоятельства – сейчас для девушки не так важно приданое, а женщинам доступно больше путей как жить свою жизнь, чем единственный вариант выйти «взамуж», хоть в какой-нибудь – но типажи героев и конфликты между ними вечны.

Сопереживать отчасти можно только Ларисе, насчет того, что она живет в то время, когда у нее фактически нет возможности быть самостоятельной, независимой, и не она сама определяет свое будущее, внешние факторы сильнее, к ним можно только попробовать приспособиться и выбрать из вариантов по принципу, какой из них менее противен. В остальном же герои все по-своему неприятны, но при этом у каждого есть мотивы, которые объясняют их действия и выборы, и вроде как сглаживают впечатление, но не отменяют общего отталкивающего эффекта. Все не белые и не черные, каждый сер на свой манер.

Для Кнурова Лариса – возможная трофейная любовница: потешить свое эго, свой статус и богатство: вот какую женщину я могу себе позволить благодаря своим деньгам. Он не скрывает своего интереса и прямо предлагает сделку «товар-деньги». Упрекнуть его в обмане невозможно, его мотивы открыты для Ларисы и ее матушки. Грубо, бесчувственно, но честно.

Для Карандышева Лариса – трофейная жена, возможность утереть нос более статусным мужчинам: «смотрите, она выбрала меня, не вас». Плевать, что она чувствует, плевать, что этот мезальянс очевиден и вызывает усмешку у конкурентов – Юлий Капитоныч не видит (не хочет видеть) этого. И вот он – обманывает. Себя самого, Ларису, ее мать: он выдает свои чувства за любовь. Хотя движет им вовсе не она, а трусость, чувство собственной слабости и незначительности – типичный будущий домашний тиран. Даже если бы он получил Ларису в жены, это дало бы для Карандышева кратковременный эффект, а потом пришлось бы снова «знать свое место», пресмыкаться перед более влиятельными и богатыми, что для него унизительно. Ну а поскольку свою агрессию по адресу он никогда не осмелился бы выразить, единственное и доступное, что ему оставалось бы делать – сливать злость на домашних, они-то все равно никуда не денутся.

Для Паратова Лариса – трофейное тело, еще одно в списке. Делать его главным отрицательным персонажем, катализатором гибели Ларисы – сомнительно, как по мне. Паратов ничего не обещает, ловко пускает пыль в глаза и в то же время мастерски увиливает от конкретных ответов. Доверять себя человеку, который уже однажды тебя оставил и тем самым показал твою значимость в его жизни, а теперь не говорит ничего определенного насчет совместных перспектив – рискованное решение. Но понятное: в конце концов, Паратов – единственный, кто видит в Ларисе жизнь, пусть только живое тело, а не душу, но все же. И он – единственный, кто хоть как-то интересуется ее чувствами, пусть даже это ее чувства по отношению к самому Паратову.

Из тех вариантов, которые представлены Ларисе, - все одинаковы паршивы, что и говорить. Для одного нужно быть меркантильной, чтобы принять условия сделки, для другого – сильной и простой, чтобы уметь защитить себя и не страдать по прошлой, более изысканной жизни, для третьего – циничной и лишенной романтичности, чтобы в итоге принять произошедшее за рядовую интрижку. Ларисе, чувствительной, романтичной, «тепличному цветку» не адаптироваться к условиям суровой реальности, да и хочет/пытается ли она?

Мне никогда не нравилось читать про героинь, которые под конец собираются свести счёты с жизнью. И данная пьеса не исключение, а одна из самых ярких иллюстраций этого правила. Вообще я не люблю пьесы, но тут меня уговорила одногрупница, с которой мы разыграли вслух четыре произведения этого автора. "Гроза" оказалась самой слабой из них (ещё бы - не зря она в школьную программу входит!).

Может я конечно чего-то не понял... Куча ненужных подробностей, персонажи, многие из которых немножко того. И главгероиня - не рыбо, не мясо. Жетрва то ли обстоятельств, то ли общественных предубеждение, но скорее всего жертва собственной трусости и глупости.
О чём это вообще? Что автор хотел показать? Гду тут вообще трагедия? - да кто по этой Катерине плакать будет? - не сейчас, так потом бы она самоубилась, ей только повод дай, дальше она сама... И нечего во всём Кабаниху винить! Или это о том, что не смогла героиня вырваться на волю? - ну, что тут скажешь? - стало быть так хорошо пыталась... Или это произведение о том, что самоубийство - это плохо? Но где тогда об этом сказано? - только в последней фразе? Маловато будет...

А ведь есть у Островского и хорошие пьесы...

«Свои люди - сочтемся» — это сор, вынесенный из одного ( а таких было не мало, я думаю) купеческого дома, в котором собралось общество, где все друг друга стоят. Общество, в котором каждый норовит обставить одного, второго, третьего, в любом деле хочет заполучить выгоду. В результате один из них, самый хитрый и лицемерный человечешка, обводит вокруг пальца всех остальных и становится во главе этого самого общества. Из грязи в князи, как говорится. Порочное, низкое общество, где жениха выбирают как мясо на рынке, чтоб хорошо выглядело и плохо не пахло, где у одной зашкаливает тщеславие, у другого "Я еще рюмочку выпью". И это было бы смешно как бы не было так грустно, так реалистично .
Островский в изображении таких людей, такого общества, мастер, и то какие слова он приписывает персонажам, например, Бралиянтовый; акстись; маненько; исчезни душа - коли лгу, приводят меня в восторг.
Замечательная пьеса.

«Что посеешь, то пожнёшь» - было бы тоже отличным названием к этой пьесе. Она короткая, предсказуемая и безжалостная.
Большовы — купеческая семья, в недавнем прошлом - богатая, теперь... гораздо менее. Дочь, Липочка (чуть не лопнула от эмоций, когда стало известно полное имя девушки ! — нет, не назову его, это был бы ультимативный спойлер!), привыкла получать всё, что пожелает. А желает она в данный момент — замуж. За военного! Девятнадцать лет, шутка ли. Пора.
Слог чрезвычайно старомоден — и невероятно современен. Парадокс? Ничуть. Ясно, что бы говорила сегодняшняя Липочка в аналогичной ситуации. Очевидный диалог идеально накладывается мысленно на классический. Получается очень смешно.
Большов, игнорируя протесты дочери, выдаёт её замуж за собственного приказчика, Подхалюзина (не устаю восхищаться ономастике Островского!), с условием, что тот выплатит долги тестя. Брачный контракт не составляется: «свои люди, сочтёмся!»
Исход данной аферы предсказуем.
Финалу, да простит меня гениальный драматург, недостаёт жирной, убивающей наповал точки. Речь обманутого купца:

-
вступает драматическим диссонансом к комедийной основе пьесы. Так и дохнуло Достоевским, «Мёртвым домом». Может, зря?..
Но это так, мелкие смешные придирки. Отличная пьеса, надо было поставить её в нашем школьном театре, в конце 80-х.

Сюжет известен многим, наверное. Если  не читали, то, возможно, смотрели фильм -  "Жестокий романс".
Лариса Дмитриевна Огудалова, девушка из обедневшего дворянского семейства, отчаявшись выйти замуж по любви, соглашается на брак с мелким чиновником Карандышевым.
В это же самое  время, в город приезжает Сергей Сергеевич Паратов, который ранее, вскружил Ларисе голову. Встреча девушки и Паратова приводит к печальным последствиям.
Она губит свою репутацию, забыв обо всем, проведя ночь на теплоходе с Паратовым.  А он,  утолив страсть, теряет интерес к Ларисе. Ревнующий и отвергнутый жених Карандышев стреляет в Ларису. Девушка умирает.
*****
Вокруг Ларисы, на протяжении всей пьесы, вьются четыре "жениха". Ни один из них не воспринимает её как живую личность с чувствами и мыслями. Я не знаю, что отвратительней: гуляка-барин Паратов - с его правом первого или купцы, которые кидают монетку и дают честное купеческое слово друг другу, когда решают , кто из них предложит Ларисе  стать содержанкой. Карандышев отвратительно мелочен, суетен,  хвастлив и глуп. Всё это одновременно. Как такое выдержать ? Только представить, что он будет каждый день мелькать перед глазами и сразу хочется в Париж, в содержанки....Хотя, с другой стороны - этот старый развратник Кнуров. Фууу...
P.s. как же я не люблю читать пьесы. Спасибо тем, кто это может. Благодаря этим людям, существуют спектакли и фильмы.

Спасибо Landnamabok и boservas , обратившим моё внимание на русскую словесность XIX века, включая драматургию. Вот, взялся за Островского, на «Грозе» которого еще в школьные годы замирает любой луч читательского интереса… Прозу уже позапрошлого века начал читать с повести А. Писемского (1821–1881) «Тюфяк» (1850), а драматургию – с пьесы А. Островского (1823–1886) «Свои люди – сочтемся» (1849). Оба произведения – те первые их публикации, сделавшие их известными. Посмотрите на эти цифры, господа! Смотрите и сравнивайте, ведь это завораживающее ж-ж-жужанье чисел – неспроста! Они всегда точно показывают, кто кому наследовал, кто кому споспешествовал, а кто друг на друга смотрел с радостью-ревностью. Последнее – про Писемского и Островского, они были почти одногодки. Начали публиковаться практически одновременно, с точностью до пары запоев слишком совестливого цензора. «Тюфяка» цензура пропустила – автор учёл имевшийся у него печальный опыт, да и сам Островский помог ему в публикации (про цензурирование повести появились новые архивные документы, о которых см. 21 марта в следующей рецензии). А «Свои люди», напечатанные ранее «Тюфяка», вскоре были запрещены к постановке; как написал цензор, похожий на голодного пеликана: «Все действующие лица: купец, его дочь, стряпчий, приказчик и сваха, отъявленные мерзавцы. Разговоры грязны, вся пьеса обидна для русского купечества».

Всё не так! Наши герои писали резко, без розовых слюней и зеленых соплей, за простую человеческую жизнь, не идеализируя её, но и не втаптывая персонажей в грязь (что бы ни думал голодный пеликан), с сочувствием и к хорошим, и к плохим. А и кто знает, как применять к людям бинарную систему этической классификации – и применять с ошеломляющей окончательностью и бесповоротностью? Если кто скажет, что он-то точно всё знает про бинарную классификацию, пусть первый бросит в себя камень, на котором мы напишем красивую эпитафию. Она будет красива, эта эпитафия, потому что вожаки нравственности заслуживают быть высеченными в граните и отлитыми в цементе…

Как бы там ни было с царской цензурой, с первой славой, с бинарным миром какой-то из параллельных вселенных, но Островский не сошел со своей колеи и прозу не стал писать, а универсальный Писемский отметился во всех жанрах – и как раз в драматургии самым активнейшим образом. Интересно будет сравнить пьесы Островского и Писемского…

Это всё была побасенка, а вот и басня сама. «Свои люди – сочтёмся», или как иначе она называется «Банкрут» (что похоже на «банк крут», но тут не про банк), показывает жизнь купеческую очень задорную, яркую и сытную. Никакой кромешности. Большой купец Большов – это просто воплощение жизненных соков и мощного жизненного цветения; он будто Дух Нынешних Святок у Диккенса («…глаза сияли, голос звучал весело, и всё – и жизнерадостный вид, и свободное обхождение, и приветливо поднятая рука, – всё в нём было приятно и непринуждённо»). Всё Большову по плечу, всех объегорит. Дочь его Липочка притворно страдает, о женихе военном мечтает, ну или хотя бы о благородном («Акстись, беспутная! Христос с тобой!» – почему-то недовольна маменька мечтой о военном, хотя ведь офицеры выходили в личные дворяне, то есть становились теми же благородными), а на самом деле Липочка всем обеспечена, накормлена, нарядами снабжена, по-французски и вальсировать обучена. Если ее и жжёт желание, то лишь то, которое гнездится внизу живота и для скоро девятнадцатилетней девушки абсолютно естественно. Того же плана и её будущий муж-два-сапога-пара Подхалюзин – деловит, хитёр, выращен и выучен самим шефом этого дома, и тоже молод и горяч в нижней части живота своего. Остаётся старшее поколение, которое вполне себе всем обеспечено, накормлено, водочкой напоено (а попивают они беленькую с утра и до вечера без разбору полов) и проживаючи за Большовым в тепле и необременительных заботах. Да и прихлебатель сего изобильного дома стряпчий Рисположенский, Сысой Псоич, если и уходит отсюда не с синенькой или красненькой в кулаке, то не иначе как хорошо накачавшись беленькой, рюмашечка за рюмашечкой, потому что винцо пить ему не позволяет некрепкое здоровье. Всем здесь всего довлеет.

Да вдруг какая жаба прыгнула на грудь купца Большова, придавила ему клетку сердца, придушила лёгочные трубки, направила глупость из желудка да прямо в мозги. Лучше бы в низ живота… Да вот не пришлось Большову… Било вверх. Видать, высокая была натура у самородистого купца, которого звали не гантенбайн, а самодур. Ну а коли пуще прежнего старче вздурился, то быть ему, как мы знаем еще из школы, обратно у разбитого корыта своей жизни. На чём произрос, туда и отвёз…

Я не совсем понял интригу, прокручиваемую Большовым. Как ему удалось отписать всё свое имущество на приказчика так, что кредиторы не оспорили эту до очевидности фиктивную сделку? Ведь и закон соответствующий есть, о чём предупреждает Рисположенский: «Незаконно, Самсон Силыч! Это незаконно! В законах изображено, что таковые продажи недействительны». Впрочем, на то он и стряпчий, чтобы дело обстряпать. Не зря же Подхалюзин ему две тысячи серебром посулил помимо большовской тыщи. И обстряпал стряпчий стряпню. Так хорошо обстряпал, как и наказывали заказчики (оба). Только для первого заказчика, для Большова, закончилась эта интрига вроде б плачевно, но не так дурак Большов, как кажется. По сути ведь произошло как бы и не совсем укрытие имущества от кредиторов, а вполне себе родственная передача имущества – в приданое дочери! Поэтому если кого и винить в судьбе папеньки, то не зятя, а скорее доченьку, вот уж выращенную так выращенную на папенькины денежки. И потому вижу в пьесе не дурь купеческую, а конфликт отцов и детей, когда родители для детей – всё, а дети потом денег щемят на должное призрение родительской старости…

Ну и впроброс да напоследочек. Персонажи, конечно, персонажистые. Островский обходится их минимумом. Они яркие и друг от друга ясно отличимые характерами, каковые выражены всего лишь языком и манерой речи – а поди ж! Из таких персонажей не токмо гвозди, из них надо бы кувалды делать! Все события происходят взаперти, в большом купеческом доме, но звуки улицы и дым с пепелищ до нас доносит – будто через открытую в соседней комнате форточку. Язык… какой язык! Ну, тут разве ленивый не повалялся. Я же удивлюсь только тому, что пословица на пословице да пословицей погоняет, и более половины этих пословиц – из самых употребительных и ныне. Вот я и думаю: эти пословицы получили такую долгую жизнь благодаря Островскому? или потому что они сами по себе – как неугасимый огонь, как неисчерпаемая чаша, как золотые запонки на манжетах русского языка? Кто ж скажет…

Мы с самого начала пьесы ждём победы сил добра над бесчеловечной стихией чистогана… но полный задиристой энергии чистоган на наших глазах складывает свой программно жизнеутверждающий гимн настоящему и будущему. И в том будущем, уже случившемся, так и несётся наша тройка, несётся по заснеженным просторам, по слякотным продолам, по мусорным полигонам и засапропеленным офисам, по суперчеловейникам и обесчеловеченным супермаркетам, по нашим двадцатым, ничем уже не отличимым от наших девяностых, и всё так же чудят наши большовы, добровольно предавая себя в руки подхалюзиных, у которых всегда la tête froide et le coeur chaud… ну, или наоборот…

Шекспир

Когда я пятнадцать лет назад впервые прочитал «Грозу», то, конечно же, решил, что самая бедная и несчастная тут Катерина. Ну, как же ещё?! Обижают! Житья не дают! Летать не дозвооляют! У, закостеневшие патриархальные мракобесы!
Теперь же взгляд у меня на это всё немного иной. Как у Сталина. В том смысле, что «оба хуже». Ну, то есть Катерина – это типаж известный. Вот в мою молодость была такая субкультура – эмо, так Катерина бы идеально вписалась в эту движуху. Всё у неё гиперболизировано, с места в карьер; всё нарочито и при этом несерьёзно – не любовь, а влюблённость, не вера, но суеверие, не свобода, а гордыня, и «мечты, как выстиранные пододеяльники, а мир, как промасленная бумага» (Егор Летов).
Одна и разница, что мои сверстники, которые эмо, резали вены поперёк, а Катерина, ишь ты, с обрыва. Но, может, дело в том, что до Революции в продаже не было одноразовых лезвий? А вообще – туда ей с обрыва волжского и дорога. Могилки, понимаешь, милые, птички ей там летают…

Nick Cave & The Bad Seeds

Я, конечно же, читал про луч света в тёмном царстве, но, мне кажется, фишка в том, что нету ни луча, ни света, ни тёмного царства. Есть только серая обыденность, к которой с любого бока подходи – по-разному переиграть можно. Немного смести акцент, разверни повествование и таким же «героем», как Катерина, мог бы стать кто угодно. Кабаниха? Пожалуйста! «Жертва предрассудков, гнёта общественного мнения, ищущая одобрения у заскорузлого патриархата». Дикой? Легко! «Некому было урезонить, вследствие отсутствия общественных институтов и развитого гражданского общества», а хоть муж Катерины, хоть любовник – тоже «угнетённые и деклассированные жертвы традиционалистского мракобесия».

Борис Гребенщиков

Сами же пьесы Островского мне кажутся реалити-шоу без телевизора. То есть вот вам, пожалуйста – скандалы, интриги, расследования, страсти, любовь… И никакой морали, никакой эвкатастрофы, никакого катарсиса. Но, безусловно, Островский на гораздо более высокой ступени, нежели продюсеры ТНТ. Просто принцип действия очень похожий. Есть вонтоны в мишленовском ресторане, а есть пельмени у буфетчицы Лены, хотя и то, и другое по сути – мясо с тестом. Каждому времени свои нравы, своих катерин и своих ольг бузовых.

Подход благочестивый:

Старое доброе время, «купечество все народ благочестивый»; красота природы, земля обетованная, мудрость старости, традиция, семейные ценности, материнская любовь, благолепие.

Подход критический:

Темнота, мрак, безысходность, «живого проглотят», «Бульвар сделали, а не гуляют», связь на стороне, немного радости, «От бога-то не уйдешь!», отчаяние, самоубийство, «А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!».

Подход научный:

Гроза, электричество, громоотвод, вечный двигатель, «Литва на нас с неба упала».

Это произведение, такое маленькое, ставит перед читателем целый ряд сложных моральных вопросов. Отношения «муж-жена», «сын-мать», «женщина-любимый мужчина» - только некоторые из них. Как и большинство произведений из школьной программы, безусловно, его стоит читать в более солидном возрасте, потому что вопросы, затронутые в пьесе, волнуют людей старше 18 лет.
Героиня очень своеобразна. Ее образ сложно понять современному молодому человеку. Религиозность, граничащая с фанатизмом, зажатость в рамках уставленных норм поведения (повиновение мужу и свекрови)… Позвольте, где же обещанная сильная женщина? В чем ее сила? Не в признании ли в супружеской измене на глазах у авторитарной свекрови? Или в метаниях и нервных поступках? Видимо, сравнивали с мужиками. Их уж точно нельзя назвать адекватными. Ведь оба оставили на произвол судьбы женщину, которую, как утверждают, любят.
«Луч в темном царстве», «протест против общества»… Мне кажется, только под такими лозунгами и можно было протащить в советскую школу произведение об измене)