Цитаты из книги Оборона Ленинграда

Миронова А.Н., учительница истории 10-й школы Свердловского района. Из дневника: 1941г. 28 июня. Еду с детьми в Любытино, дали мне 100 человек. 25 июля. Предупредили в сельсовете быть готовыми к выезду. Куда? Неизвестно. Дети ничего не подозревают, ждут, что к осени будем в Ленинграде, так как нужно в школу. 27 июля. На совещании объявили, что едем в Ленинград. 30 июля. Погрузили всех в вагон. Дети рады, что едут в Ленинград, маленькие скучали без мам. 2 августа. Как страшно за детей! Мы можем ехать только ночью. Днем бомбят железную дорогу. Днем дети сидят в лесу, уводим из состава. 3 августа. Проскочили ряд станций. У Вишеры фашистские звери из пулеметов расстреляли наш состав – 20 вагонов. Несколько бомб было брошено в лес. Но дети были в составе, мы в лесу на этот раз не были. Детей засыпали узлами. Дети не плакали, они стали взрослые за эти три дня. 10 августа. Мобилизована на оборонные работы. 12 сентября. Мобилизована на рытье траншей у 1-й и 6-й школы бригадиром. 1 ноября. Назначена учителем в 6-ю школу. Мальчики 7-го класса – моя пожарная дружина. Ночуем часто в школе – хоть можно истопить кабинет директора. Мальчики с большим удовольствием остаются. 20 декабря. У меня ночует Леля Белякова, 11 лет. Мама не вернулась с завода. 23 декабря. Леля не пришла. Это ужасно. Она мертва. Лежит на кушетке. Квартира открыта. С 20 декабря школа прекратила работу. С 25 декабря – пункт сосредоточения детей-сирот. 27 декабря. Детей уже 20 человек, пришли мои ученики. Галя Николаева с сестренкой. «У моей мамы голодный психоз», - говорит Галя. У девочек Виноградовых отморожены руки и ноги. Катюша не может ходить. Возим ее на скамье. Никто не хочет ложиться спать, все хотели остаться у печи. Ночью умерли Тоня Обухова и Шурик. 29 декабря. Нашла мальчика в духовке в кухне, плакал, кричал, не хотел выходить – здесь тепло. 1942г. 20 января. По Пролетарской победы, д.78 кв.14. Взяла двух девочек, Верочку и Аню. Мать умерла, сидя на стуле. Два дня дети жили с мертвой матерью. Поражает меня дядя девочек. Интересуется комодом дубовым, чтобы увезти его домой, а девочек к себе не взял. Карточки у девочек пропали. Везла их на саночках. Этот дядя не явился. 28 января. По Мусоргского, д.68 кв.30. Взяла девочку Соколову Шуру, десять лет. Отец на фронте, мать умерла. Тело матери лежит в кухне. Девочка грязная, нашла ее в груде грязного белья под матрацем. Карточки похищены – «тетка взяла мои и мамы моей». Адрес тетки установить не удалось. По 17-й линии д.38 кв.2 взяла Степанова Юру, 9 лет. Мальчик ночь и день спал с мертвой матерью. Не хотел идти со мной плакал, кричал. «Мама, что с тобой сделали, что ты, мама, со мной сделала? Я не хочу в детдом». Много сил и слов потребовалось уговорить мальчика. 15 февраля. Костю моего зятя привезли с окопных работ. Он невменяем. У него голодный психоз. Кричит, что у нас всего много, но мы ему не даем кушать. Что за врач – выписала на работу. Он ей наговорил, что хорошо питается. 25 февраля. Костя умер. Умерли Аня и Вася, мои близкие. Я должна жить, должна спасти ребят. Они заменят Костю, Васю, Аню, всех».

А.Ф.Соколов, технолог, мастер цеха Металлического завода: «5 февраля 1942г. директор Седов вызывает меня к себе. Явившись к нему, я получил задание подготовить цех и пути к приему танков для производства ремонта. Я отдал в свою очередь распоряжение по цеху. На следующий день вышли на работу 131 человек, из них более или менее пригодных для работы, было 25 человек. Я направил гонцов во все концы города для сбора рабочих. В повестке я писал: «Товарищи! Поступил срочный фронтовой заказ. Вы будете снабжаться дополнительным питанием. Немедленно явитесь». 6 февраля на завод прибыли на 13 платформах танки. К вечеру все танки были расставлены в главном пролете по местам. Началась работа по ремонту машин. Узлы машин собирали в конторках цеха, которые были отоплены, а в цехе горели жаровни, у которых через каждые 50 минут люди грелись в течение десяти минут. К каждому старому рабочему была прикреплена группа бойцов из экипажей танков. Так мы стали выполнять заказ для 16-й танковой бригады под командованием подполковника Барышникова… Я считаю, что эта воинская часть помогла и моему цеху и всему заводу, собственно, возродиться вновь, перейти к настоящей работе. Наши люди в это время еле шевелились, но никто из них не роптал, вкладывая последние силы в работу. Под руки водили на работу мастера Ф.В.Задворного. Не покладая рук, до последнего вздоха работали и умерли на работе Волков, Задворный, Румянцева, а Семченко, Васильев, Добрецов и другие были так слабы, что сами не могли влезть на машину, их подсаживали. Примером самоотверженной работы можно привести т.Семченко. Это человек огромного роста. Работал он на испытании машин. Однажды он не вышел на работу, а тогда каждый человек был на счету. Я взял машину и поехал к нему. Когда я вошел к нему в квартиру, то увидел, что Семченко шел на четвереньках, как ходят собаки. Ходить он из-за слабости не мог. «Федор, что с тобой?» - спросил я. «Не могу стать на ноги». – «Я приехал за тобой, поедем на завод». И вот вместе с шофером взяли его под руки и посадили в машину. Когда месячное задание было выполнено, он пошел домой и обнаружил там, что жена его лежала мертвая, а рядом с нею лежал еще живой ребенок. Он похоронил жену, ребенка сдал в ясли, а сам пришел на завод и работал».

П.М.Токсубаев, начальник Управления Ленмостстроя: «В октябре 1941г. нашему батальону было поручено убрать коней с Аничкова моста и сохранить их от разрушения немецкими снарядами и авиабомбами. Скульптор, вероятно, не представлял, что его коней когда-либо придется стаскивать с места и хоронить как покойников в огромных ямах в Саду пионеров. «Похороны» были весьма трудными. Нужно было сделать надежные леса и подмостки, установить мощные лебедки, натянуть длинные стальные тросы, приподнять коней, поставить на крепкие салазки и протащить эти почти 500-пудовые фигуры к месту погребения, в Сад пионеров. В саду, в стороне от пешеходных дорожек, были вырыты ямы глубиной в 3м. В них были опущены кони, предварительно смазанные от окисления тавотом, обернутые бумагой, затем зашитые в деревянный каркас и просыпанные песком. Холмы были тщательно обработаны: засеяны травой и засажены цветами. Редко кому могло прийти в голову, что здесь сохраняются фигуры коней с Аничкова моста. Эти «похороны» были сделаны своевременно: в мае 1942г. снаряд упал в 5м от моста. В ночь на 6 ноября 1942г. авиабомба упала в мост около тротуара. Взрывная волна, как гигантской метлой, смела более 30м чугунной решетки и тумбы с моста в Фонтанку. От решетки не осталось и следа. Разбитые в мельчайшие куски трезубцы и русалки остались в Фонтанке. Осколками бомб изуродовало гранитные пьедесталы коней. В них образовались ямы до 15см. В радиусе до 200м от моста перебиты стекла. Оборваны были все трамвайные и осветительные провода. Если бы кони остались на мосту, то обратились бы в бесформенную массу бронзового лома. Трамвайное движение на мосту было восстановлено на следующий день. В данное время чугунные решетки художественного литья и тумбы отливаются заводом Лентрублит».

М.В.Степанов, командир партизанской бригады: «С 18 августа 1941г. мы попали в окружение под Мшинской и по 4 октября были в окружении. 4 октября нам удалось через разведчиков связаться с фронтом. Был разработан план переправы через Волхов; правда, эта операция полностью не удалась, только часть состава переправилась через Волхов вместе с командованием... Все, кто остался, вынуждены были разбрестись по лесам, кто в одиночку, кто группами. Я встречал потом целые группы наших бойцов, которые рассказывали мне, как им крепко досталось. Я узнал, что через Волхов переправилось командование дивизии, полков, саперные части, а те, кто прикрывал переправу, засады и другие, остались. Ужасно было оставаться в окружении, о котором мы никогда не думали, да к тому же была суровая осень. На нас было летнее обмундирование, так как мы были уверены, что переправимся, побросали все лишнее, в том числе и питание (конина). Не видя другого выхода, мы пошли глубже в тыл противника, проходя обратно через Мясной Бор. В лесу много можно было встретить оставшихся в тылу противника наших бойцов, которые были предоставлены самим себе и не знали, куда пойти и что делать. Мы решили пойти к Новгороду, чтобы там попытаться перейти линию фронта, но встретившиеся бойцы сказали, что у Новгорода не пройти, идите на Чудово. Пошли туда, но и там также говорят – идите лучше на Новгород, здесь не пройти. Обстановка была жуткая. Немцы забрасывали нас листовками и призывали сдаться; в листовках говорилось, что наше положение безнадежно, бои идут под Москвой, Ленинград окружен. Мы никаких сведений не имеем и не знаем, что делается на фронтах. В одном из местечек я встретил Васильева, секретаря Лужского райкома партии, его отряд разбили, и он с оставшимися бойцами (7-8 человек) выходил за линию фронта. Я попросился с ними. Васильев ответил, что сам не уверен, выйдет ли у него этот переход, и посоветовал мне идти под Старую Руссу, так как там были партизаны. Я пошел туда и в ноябре уже стал партизаном».

Н.А.Гриценко, командир отряда транспортных самолетов: «Однажды летчик Федотов, прибывший на посадку для эвакуации раненых, взлетая, почувствовал, что самолет не может набрать скорость. Самолет задирал нос. Летчик убрал газ и опустился на заросль молодого леса. Раненые вышли. Он тоже вышел. Начал внимательно осматривать самолет и увидал, что в самом конце фюзеляжа сидит 15-летняя девочка. Она присоединилась к партизанам из боязни быть угнанной в немецкое рабство, но, видя, что она является тяготой для партизан и зная, что каждую ночь прилетают самолеты с Большой земли, решила «зайцем» улететь. Пока летчик разговаривал с командиром бригады, девочка быстро залезла в машину и проползла в хвост. Это нарушило центровку самолета, и он не смог произвести нормальный взлет. Впоследствии эта девочка была вывезена. Интересна сама судьба этого самолета, который повис на деревьях. Он обратил на себя внимание немецкой авиации. Днем самолет-«костыль» (фокке-вульф-189) делал несколько попыток уничтожить его – бросал зажигательные бомбы, обстреливал из пулемета, бросал гранаты с борта и ничего не смог сделать. Летчик Савинков при посадке так поломал самолет, что отремонтировать его в партизанских условиях не представляло возможности. Считая, что нужно так или иначе вылететь оттуда, он разобрал машину Федотова, снял с деревьев, собрал на площадке и оттуда улетел. Эта операция ему удалась… Причем полет производился без приборов, так как летчик Федотов из боязни, что самолет достанется немцам, спрятал приборную доску в лесу, а где – неизвестно. Механик случайно сохранил высотомер и пальцем указывал летчику высоту. Направление полета пилот определял по луне, и так как он хорошо знал район, то быстро выбрался на свою территорию».

Н.А.Гриценко, командир отряда транспортных самолетов: «В первые же дни войны Военсовет Северного фронта дал нам громадную загрузку. Мы перевозили большое количество боеприпасов, главным образом на север, в направлении Кольского полуострова, из Ленинграда. Возили винтовки, взрыватели к авиабомбам, взрыватели к минам, патроны. Это было в самые первые дни войны. Одновременно с этим санитарная авиация стала работать по подброске крови, медикаментов в местах предполагаемого базирования госпиталей и подвозу обратно раненых, которые уже появились. Фронт придвигался к Ленинграду очень быстро. Поэтому возили раненых от Луги, Кингисеппа, из района Пскова, Гдова. Самолеты связи, которые тоже были у нас, развозили газеты и листовки. Летать приходилось в чрезвычайно трудной обстановке. Авиация противника в то время господствовала в воздухе и маленьким безоружным самолетам приходилось пользоваться главным образом своим умением прятаться на бреющем полете среди массивов лесов, за какое-нибудь строение. Первые же этапы работы санитарной и связной авиации повлекли за собой жертвы… Обстановка требовала большого внимания и напряжения от летчиков. Нужно было уметь вовремя спрятаться, ибо бороться мы были не в силах. Не было чем бороться. Уже в первые месяцы войны наши самолеты стали применяться для выполнения специальных боевых заданий, в частности для сбрасывания диверсионных и разведывательных групп. Первые полеты такого рода совершил летчик Литвинов на «дугласе». *** «Полеты с посадкой вынуждены были прекратить после того, как растаяли озера. Но связь с партизанскими группами надо было поддерживать, и здесь пришли на помощь летчики-гидристы. В частности, старший лейтенант Скляренко, виртуозно владевший самолетом, впервые в тылу противника совершил посадку на воду в белую ночь… Кроме летчика Скляренко, нашелся еще один любитель этого самолета и большой виртуоз летчик Дворянкин. Эти полеты усложнялись одним любопытным обстоятельством. При посадке на воду, чтобы не разбить самолет, нужно было обязательно выключить мотор. Чтобы запустить мотор, нужно было обязательно иметь на борту бортмеханика. Но возить с собой бортмеханика туда и обратно значило не вывезти одного человека из тыла и не доставить туда 80кг ценного груза. Скляренко летал с бортмехаником, Дворянкин без бортмеханика. Он производил обучение своего бортмеханика на месте. Выбирал смышленого молодого парня, говорил: «Дерни за винт и после этого прыгай в воду». Контакт есть – и импровизированный бортмеханик летел в воду. Никто из партизан на это не обижался».

Б.В.Бычевский, начальник инженерных войск Ленинградского фронта: «В сражении в январе 1944г. мне особенно запомнились дни 25-26 января. Каждый час этого боя отмечался лихорадочными донесениями об ожесточенных схватках в горящих дворцах, в парке, на заминированном аэродроме, на кладбище, возле вокзала. Дома в Гатчине горели, раздавались взрывы. Инженерные войска, обеспечивая эту операцию, решали самые разнообразные задачи. Части 2-й инженерной бригады полковника А.К.Акатова спасали от уничтожения дворцы и памятники культуры и искусства в Пушкине, Стрельне, Петергофе. Мы знали, что гитлеровцы создали в районе г.Пушкина мощную зону минирования. Батальоны полковника Акатова, ворвавшись в горящий город вместе с пехотой, стали пробиваться к дворцам. Бой шел вокруг Екатерининского дворца, где засели вражеские автоматчики. Комсорг Юдаков с группой комсомольцев первыми прорвались к горящему дворцу. Можно было шарахнуться от увиденного в комнатах первого этажа и в Камероновой галерее: там лежали в ряд 500кг-вые авиабомбы, соединенные электросетью и дополнительно детонирующим шнуром. Кругом бой, стрельба. Никто не подумал о том, что в считанные секунды фашистский сапер, притаившийся где-то с подрывной машинкой, повернет рукоятку. Комсомольцы бросились к проводам с кусачками. Взрыв был предотвращен. Одиннадцать авиабомб минеры выволокли во двор тут же, уже через горящие двери. Такие же фугасы оказались и в Александровском дворце. В здании Сельскохозяйственного института был обнаружен мощный заряд взрывчатки с 21-суточным замыкателем «Федер-504». В первые дни в Пушкине было убрано около 4000 мин. Несколько дней спустя секретарь Ленгоркома партии А.А.Кузнецов поехал смотреть город и попросил меня сопровождать его. Алексей Александрович угрюмо молчал. Я вспомнил, как он запретил нам минировать здания в Петергофе, Пушкине, Гатчине при отходе наших войск в 1941г.: «Нет, не будем. Это вековая культура. Мы вернемся сюда».

Пантелеев Ю.А., командующий морской обороной: «На мысе Сосновец стояла наша морская батарея 130-мм калибра. Она надежно прикрывала вход в реку Неву с озера и все побережье в пределах дальности своего огня. Здесь 15 ноября //1941г.// состоялась наша встреча с зам.начальника гидрографии флота А.А.Смирновым. Лейтенанту Е.П.Чурову было поручено сформировать ледово-дорожный гидрографический отряд и произвести ледовую разведку озера. От результатов этой работы зависело решение об организации ледовой дороги. Срочно приготовлено было пять финских саней, установили на них компас и собрали прочее необходимое снаряжение. Сведения о льдах озера были очень скудные. Однако Чуров доложил мне, что он уже слетал на самолете По-2 на ледовую разведку озера. «Товарищ адмирал, - докладывал он мне, - ледовая кромка довольно еще близка к Шлиссельбургской губе, поэтому по намечаемой трассе лед еще очень тонок, но ожидается понижение температуры до -20 градусов». Меня особо интересовали мероприятия по обеспечению безопасности всей экспедиции. Ведь фашисты располагались в нескольких километрах от намеченного пути движения наших разведчиков. Дозоры противника могли выйти на лед и наткнуться на нашу экспедицию… Позднее Чуров мне рассказывал: «Идем мы тихо, спокойно, справа все время вспышки выстрелов, гул стрельбы, иногда будто близко слышен пулемет. И вдруг лед под нами начинает плавно качаться, как на промерном боте в мертвую зыбь. Останавливаемся, меряем толщину льда – 5см. Да, подумалось мне, так можно и загреметь на грунт, сорвать экспедицию. Тихо, тихо двинулись дальше. Перестало качать, пошли быстрее, но через час опять началось». Часов через пять гидрографы решили отдохнуть, сделав небольшой привал. Запасы продовольствия были скудные. На каждого приходилось по 800г соленой трески, 250г хлеба и по 3 кусочка сахару. К этому времени рассеялись густые облака и четко высветилась полярная звезда. Лейтенант Чуров сразу определил по звезде, что поправка компаса достигала 40 градусов. Это, конечно, огорчило гидрографов. С такой неучтенной поправкой можно попасть к фашистам в лапы, - сумрачно рассуждали офицеры и приняли решение ждать рассвета… Но к утру 17 ноября трасса Дороги жизни была проложена и обставлена вешками, толщина льда нанесена на планшет. На следующий день наши гидрографы провели по льду первые две подводы с хлебом из Кобоны и немедленно приступили к оборудованию трассы ацетиленовыми фонарями и мигалками».

Пантелеев Ю.А., начальник штаба Балтийского флота, командующий морской обороной Ленинграда: «Рано утром 4 сентября //1941г.// в штаб флота прибыл контр-адмирал И.И.Грен – начальник артиллерии морской обороны Ленинграда. Надо было срочно организовать управление огнем нескольких сот орудий флота, а это значит – наладить связь, назначить цели, выбрать калибр для их поражения, регулировать расход боезапаса. Отряд кораблей реки Невы занял позиции между Смольным и Усть-Ижорой. В состав Ленинградской группы кораблей входили крейсер «Петропавловск» (недостроенный), стоявший в районе угольной гавани Торгового порта, крейсер «Максим Горький» - у Хлебного мола и несколько эсминцев, занявших позиции в районе Торгового порта. В группу кораблей района Кронштадт-Ораниенбаум входили линкор «Октябрьская революция», стоявший на позиции против Стрельны, крейсер «Киров» - в Кронштадте, несколько эсминцев и канонерских лодок – в Ораниенбауме и на кронштадских рейдах. Линкор «Марат» занимал позицию в ковше Морского канала. Северные форты Кронштадта представляли собой отдельную мощную артиллерийскую группу. Особую группу представляли собой железнодорожная артиллерия и артиллерия научно-испытательного полигона. Это были десятки батарей от 100-мм до 406-мм калибра включительно. «Иван Иванович! Получается, что мощь твоего огня больше того, что мы имели в Таллине?» - шутя обратился я к адмиралу. Грен это воспринял как должное и ответил: «Было бы еще больше, ты учти, что весь наш резерв на складах и все пушки с «Авроры» мы отдали на фронт. В Пулкове и Дудергофе стоят наши 130-мм пушки, что-то около 20 орудий, и столько же мы отправили под Москву с отрядом матросов. Больше свободных пушек у меня нет, все обыскали», - с горечью закончил Грен».

Пантелеев Ю.А., начальник штаба Балтийского флота, командующий морской обороной Ленинграда: «В эти же дни я был вызван к командующему флотом, который сообщил мне: «Я получил из Смольного важное задание. По данным штаба фронта, отступившие из-под Выборга 115-я и 123-я стрелковые дивизии понесли большие потери, попали в окружение и почти без техники и оружия выходят на берег в бухту Койвисто. Но фашисты окружают дивизии и прижимают их к воде. Неизвестно точное положение дивизий, связь отсутствует – где-то здесь… - и адмирал обвел карандашом по карте большой район Койвисто-Макс-лахти. – Главком приказал собрать обе дивизии в Койвисто и срочно морем доставить их в Ленинград». Рано утром 1 сентября 1941г. на одном из лучших катеров-охотников за подводными лодками мы вышли в море. Прошли траверз маяка Стирсуден, пост наблюдения ответил на наши позывные. Нас это порадовало, значит, противник еще не занял ни маяка, ни поста. Решили идти ближе к берегу, он был совершенно пуст, не видно было около домиков ни одной живой души. Все было необычно мертво к северу от маяка. Но где находились наши дивизии, было еще не ясно. Мы предполагали все же, что бойцы укрываются в лесу, не желая быть обнаруженными на открытом месте воздушной разведкой противника. Послали в двух направлениях в лес группы матросов, и через некоторое томительное для нас время на пирсе появилось несколько офицеров и солдат. Офицеры оказались командирами рот разных полков и дивизий. Расспрашивать было некогда. Надо было прежде всего организовать прикрытие отхода, собрав наиболее боеспособные роты. «Но у нас нет ни орудий, ни танков». «Ничего, на кораблях у нас 130-мм пушки, надо только организовать артподготовку», - ответил я. В первую очередь решили грузить раненых, их ожидалось около 2 тыс.человек, затем организованно поротно бойцов. Комдив со штабом должен был покинуть пирс последним. Вскоре началась посадка. Комдив на берегу формировал роты и направлял на посадку. Офицеров было мало, большая часть была или ранена, или погибла в боях. Утром транспорты начали сниматься с якорей и уходить в Кронштадт. Я приказал встать к пирсу канонерским лодкам, они должны были принимать последние группы бойцов и гражданское население, неожиданно подошедшее к пирсу из ближайших деревень, частью уже занятых противником. Наконец и переполненная пассажирами последняя канонерская лодка отошла от пирса. Так из-под самого носа фашистов флот вывез и перебросил в Ленинград 12 тыс. бойцов. Всего же эвакуировано было с ранеными и гражданским населением около 14 тыс. человек. Никого на берегу не осталось, последние катера пришли в Кронштадт без пассажиров. На наших глазах фашисты заняли и подожгли Койвисто».

Г.Ф.Одинцов, командующий артиллерией Ленинградского фронта: «Наконец мы добрались до берега Ладожского озера. Мороз крепчал. Впереди двигались автомашины в обоих направлениях. Мы покатили по ледовой трассе, названной потом Дорогой жизни. В Кобоне узнали, что мороз достиг 41 градуса. Смотровое стекло все время замерзало, и шофер М.Малышев вел машину при открытой дверце. Слева от дороги стояли фанерные будки для дорожников и через 5-6км зенитные батареи. Внезапно водитель остановил машину, тревожно всматриваясь вперед.. Он обратил мое внимание на машину, груженную мешками с мукой. Шофер этой машины, накрыв своим полушубком радиатор, поднял капот и, видимо, устранял какую-то неисправность. Мы подъехали ближе. Водитель, человек лет тридцати, уже замерз до предела. Нос, щеки были белы, как окружающий снег. Были отморожены и пальцы рук. Я обратился к нему: «Ты же обморозился. Прошел бы к дорожникам и погрелся». – «А как я могу отойти от машины? – сиплым голосом ответил он. – За каждый мешок муки я жизнью своей отвечаю». Малышев был автомехаником и быстро установил, что вышли из строя две электросвечи. Свечи у нас нашлись, и через десять минут двигатель заработал и разогрел радиатор. Наш водитель повеселел, растер лицо и руки, надел полушубок и сел в кабину. Только сейчас я понял по-настоящему, какие подвиги совершались ежедневно на Дороге жизни».

Новиков А.А., командующий ВВС Ленинградского военного округа: «Генерал Д.Н.Никишев сообщил, что на рассвете ожидается нападение фашистской Германии, поэтому необходимо немедленно привести всю авиацию округа в полную боевую готовность, но конкретных боевых задач пока не ставить до получения указаний из Генштаба. Мне это было неясно. У истребителей боекомплект всегда определенный, а у бомбардировщиков бомбовая оснастка целиком зависит от поражаемой цели. Но генерал Никишев мог лишь повторить свой приказ, т.к. обстановка была слишком неясной, чтобы ставить перед авиацией более конкретные задачи. Расстроенный неясностью задачи, с тревогой и волнением я пришел к себе в штаб и тут же по телефону обзвонил всех командиров авиадивизий, передав приказание: немедленно по тревоге привести авиачасти дивизии в полную боевую готовность, подготовить боекомплект для действий по живой силе и аэродромам противника. Так началась для меня война. В город она вошла на рассвете в воскресный день 22 июня, когда люди безмятежно еще спали глубоким сном. В 3 часа утра высоко в небе промчалась девятка истребителей И-16, ведомая старшим лейтенантом Гнеушевым. Это ленинградские летчики начали свою боевую вахту по охране города. А вскоре после этого в небе Ленинграда произошел первый воздушный бой летчиков-истребителей Шаврова и Бойко со звеном мессершмиттов-110, пытавшихся обстрелять один из наших аэродромов. В ночь на 23 июня прозвучал сигнал первой воздушной тревоги. Щемящий сердце вой многочисленных сирен повис над городом, а в 1ч. 45мин. Ночи был сбит зенитчиками в пригороде северо-западнее Ленинграда первый вражеский бомбардировщик юнкерс-88. Его экипаж ( четыре немца) был взят в плен и доставлен в Ленинградский госпиталь для оказания медицинской помощи. Это был первый захваченный в плен немецкий экипаж, с которым мне пришлось встретиться. Пленные упорно твердили одно и то же: летели, мол, из Германии для бомбежки в Англию, заблудились и поэтому очутились над территорией Советского Союза. Днем 23 июня летчиком А.Чирковым на самолете Як-1 был сбит в воздушном бою первый фашистский бомбардировщик хейнкель-111, рухнувший на ленинградскую землю. Так началась длительная и тяжелая борьба с фашистской авиацией в небе Ленинграда».

М.М.Попов, командующий Ленинградским военным округом: «Более детально мы познакомились с ходом строительства капитальных железобетонных долговременных сооружений. Строились они неподалеку от переднего края, поэтому тщательно маскировались; они должны были прикрывать огнем весь перешеек. Однако состояние работ было еще очень далеко от завершения, их графики, как правило, срывались то по вине строителей, то по вине штаба округа, несвоевременно подававшего необходимые материалы и оборудование. Это очень беспокоило Н.П.Симоняка и, конечно, встревожило и нас, и мы пообещали принять все зависящие меры для полного обеспечения строительства. С одной из удобных точек Н.П.Симоняк познакомил нас с обстановкой по ту сторону границы. Бросалось в глаза большое число очень высоких (типа тригонометрических) наблюдательных вышек, расположенных как на полуострове, так и на прилегающих островах. По словам комбрига, значительная часть из них сооружена в последнее время и на них круглосуточно находятся наблюдатели, просматривающие на большую глубину нашу территорию. «Но ничего, - успокаивал меня комбриг, - они все у нас под прицельным огнем, а в случае чего я даже подумываю стукнуть по ним из зениток, как это мы делали на Карельском перешейке в 1939-1940 гг». На ряде участков также хорошо просматривались оборонительные работы финнов. Трудно было сразу определить, производится ли там подготовка к обороне или создается плацдарм для наступления. Вряд ли финны могли опасаться нашего наступления, а отсюда напрашивались соответствующие выводы». *** «В 10-х числах июня начальник Ленинградского торгового порта сообщил мне о том, что немецкие торговые суда, обычно в большом количестве стоявшие у стенок Ленинградского порта, начинают спешно покидать порт, не закончив грузовых операций. Казалось очень подозрительным и поведение сотрудников германского консульства в Ленинграде. Как нам стало известно, днем они резали на мелкие части множество бумаг и документов, а по ночам, примерно между 24 и 1 часом ночи, когда в условиях белых июньских ночей относительно темнеет, жгли их, поливая керосином, в топках своей котельной. Более того, жены сотрудников консульства, обычно заказывавшие себе наряды у ленинградских портних, примерно в эти же дни всячески торопили портних с выполнением работ или просто забирали у них свой материал, не останавливаясь перед уплатой неустойки. Так врожденная немецкая расчетливость и педантизм помогали приоткрывать завесу над назревающими «в тайне» событиями».