Собор

А какие чувства вызовет мой собор, тот, что я сейчас строю, у тех, кто будет жить потом, после?.. Скажу ли я то главное, что сказали мои предшественники? Ведь вот за что взялся! Дворцы-то строить легче, ведь главное в них – красота. Сумел ее увидеть, сумел воссоздать в пространстве – и ты победитель. Но самый прекрасный, самый роскошный храм вовеки не станет для людей храмом, если в нем не поселится Бог – Идея, царящая над формой, над самой материей, и дух не возвысится над красотой. Храмы должны пробуждать души, волновать совесть. Должны утешать слабых и устрашать тиранов, даже если возводятся по их повелению…

– Ничего она не говорила, – твердо возразила мадам де Монферран. – Но я сама все поняла. Послушай, скажи мне правду… ты ее полюбил? Да, Анри?

Этот прямой вопрос взорвал его, и он совершил вторую и последнюю ошибку.

– А если да? – Его голос задрожал от ярости. – Почему бы и нет? Неужели ты веришь, что бывают мужчины, которые всю жизнь любят одну женщину?! Тебе сорок четыре года, Лиз, пора быть умней! Ты видишь, как я живу, как работаю? Ты можешь понять, что я устал? Это чувство вдохнуло в меня свежесть, молодость, если хочешь! Я не хотел, чтобы ты это знала, надеялся, что у тебя хватит выдержки не спросить, если ты и догадаешься… Но так нельзя! Нельзя! Я же не раб твой!

Мне было трудно, мне было плохо в этой стране. Нелегко далась мне моя слава, ее омрачали и чужая зависть, и моя собственная заносчивость. Иногда я чувствовал себя здесь чужим, и мне казалось, что Россия – жестокая мачеха, умеющая лишь взять то, что ей приносят, и не отдать за это тепла и любви. Когда три года назад сгорел Зимний дворец и я вновь испытал гонения и несправедливые нападки, моя душа рвалась прочь отсюда, я собирался уехать назад, во Францию. Собирался. И не смог. Я не могу больше без России, без Санкт-Петербурга, без города, который я строю, чудо-города, которому я принадлежу, который принадлежит мне. Уже решившись его покинуть, я вдруг понял, что не переживу этого… Я его люблю! Он мой.

Я покинул Францию не из страха и не от обиды, что не был оценен, я ведь ничего и не сделал для этого. Я приехал в Россию не только и не столько для себя… Просто она меня позвала. Теперь я это понимаю. Она позвала меня, как звала многих таких, как я, ищущих себя в бесконечности времени. Ей нужны мои мысли, моя вера, мой талант, она как бесконечное поле, засеянное лишь на две трети, распаханное могучей рукою, ждущее семян…
Вот уже свыше столетия мы, сеятели, зодчие и художники Европы, приезжаем сюда ради своей славы и остаемся здесь ради города, который строим. Каждый, осознавший себя здесь большим или великим мастером, осознает и свою неразрывность с этим каменным чудом, в котором мы все год за годом, десятилетие за десятилетием воплощаем свою мечту о совершенстве…

– Напишу прошение… Не может быть, чтобы мне отказали. Я начал, я хорошо начал. Пускай другие закончат.
– Другие не закончат, – проговорил из глубины его сознания знакомый голос.
– Это ты, проклятый?! – прошептал Огюст, неизвестно к кому обращаясь, ибо понимал, что, в сущности, разговаривает с самим собою. – Ну послушай, оставь меня, освободи… Я же человек! Смертный, слабый человек! Работа, которую я затеял, под силу титанам… И я взялся за нее сам и заставил других, таких же смертных, работать, точно они титаны! Ну хорошо, я – это я. А они? Один уже в лицо назвал меня душегубом!
– И ты испугался? – Голос был жесток и насмешлив. – Но без тебя собора не выстроит никто. И все, что совершилось, будет совершенно зря. Строить должен ты.
– О, не мучай меня! – простонал архитектор. – Пожалей! Я не выдержу дольше…
– Выдержишь. А жалости не проси, она не для таких, как ты. Работай!

– Ты никого не боишься, Анри! – улыбнулась Элиза. – Я-то знаю.
Он опять посмотрел на нее серьезно и пристально и покачал головой:
– Нет, Лиз. Есть еще Бог, и вот Его я боюсь… Знаю, что наступит минута, когда все лишнее, все суетное, пустое провалится в бездну, и останется главное – суть, то, чем жил, что есть я, истинный я. И мне придется посмотреть Ему в лицо и узнать о себе всю правду.
– И она тебя страшит? – удивленно произнесла Элиза.
– Иногда нет, иногда да… – Он привстал, на его щеках проступил румянец. – Кто знает, каким будет мое отражение в Боге?
– Таким же, как в творчестве, – твердо сказала она.
– Творчество еще не закончено! – воскликнул Огюст. – Но я знаю еще одно зеркало, в котором я – это я.
Лицо Элизы при этих словах тоже залила краска.
– Какое же это зеркало? – тихо спросила она.
– Твоя любовь.