Цитаты из книги Собор

Неужели не поняли? Женщин-то много. И полюбят вас многие, как вас не полюбить… А иная и поймет, если душа большая… А вот прожить рядом с вами тенью вашей, да в вашем свете не померкнуть, а ярче разгореться, не остыть, а вас согревать много лет, и никем не быть, и всем быть для вас, так разве кто еще сможет? Я много читал про людей гениальных, слава Богу, знаю, как иные из них прожили… И много ли у кого был друг такой, такая возлюбленная? И как можно было ей сказать то, что вы сказали?! Вы ж как палач ее… и не топором, а пилой!

– Я хожу смотреть на него каждый день, – тихо сказал Модюи. – Его колокольни еще молчат, но он будит меня по утрам. Я иду к нему, как на казнь. Иду постигать то, чего не постиг за всю жизнь. Дерзость мысли и дерзость воли. – Ты не ненавидишь его? – спросил Огюст резко. – Ненавидел много лет назад, – прошептал старик. – Потом он стал меня пугать. Я ведь не верил вначале, что он будет построен, что будет таким… А теперь вижу его и любуюсь им. Я без него не могу! В нем все, чего я хотел достичь и не достиг. Я ведь прилежно трудился, вгрызался в науки… Академиком стал, членом Королевского общества, придворным, членом Комитета по делам строений… Всем я стал в жизни. Я только не стал архитектором. А хотел-то этого!

Он, знаменитый петербургский зодчий, архитектор с мировым именем, получивший семь иностранных орденов за свои теоретические труды и блестящие проекты, почетный член Римской академии Святого Луки и Флорентийской Академии, он, признанный теперь уже всеми, и даже прежними недругами, он продолжал учиться, как школьник, не уверенный в том, что на следующем занятии сумеет правильно ответить урок грозному учителю. Громадная кладовая его знаний по-прежнему казалась ему неполной, он был еще упрямее недоволен собою.

– Можно ли требовать у Господа больше, чем дано другим, если и так имеешь несравненно больше? – прошептала Элиза и улыбнулась. – Ты правильно написал. Ты все здесь написал правильно. – Она тронула тетрадь рукой, погладила ее кончиками пальцев. – Когда я читала, я жалела, что с тобой не поехала. Но, наверное, лучше, что ты бродил по этим храмам один. С тобой говорили те, прежние… те архитекторы, что их строили. И тебе нельзя было отвлекаться, чтобы не пропустить их слов. Ничего, я потом с тобой поеду, в другой раз.

– Спасибо вам, Август Августович! – проговорил он уже чуть слышно, но отчетливо. – Как славно, что вы есть… Ведь вот все забыли меня, так, верно, и бывает… а вы здесь. Знаете, я вас очень люблю, друг мой! Помню, тогда, в двадцатом году, в Академии, на заседании, когда вы проект свой защищали… помните? И никто его не понял, а я один да еще двое инженеров за него встали… Я вот тогда смотрел на вас и в душе чувствовал восторг! Как вы были отважны, вдохновенны, до дерзости, до нелепости, как всем казалось… Я смотрел и думал, нет, я тогда не думал, а вот именно чувствовал: «Вот пришло будущее! Вот такое, гордое, упрямое, пылкое и свободное. И не важно, откуда пришло, у высокого нет ни границ, ни языков…» Слава Богу, что вы родились на земле, слава Богу, что строили в России (это уж я как русский говорю… как русский архитектор, это мне приятно…). Только поздно вот мы с вами подружились-то по-настоящему, все нам некогда было… Но это уже не важно.

Иногда, пытаясь перевести дыхание, архитектор на мгновение ощущал безумную, тяжкую усталость. И чтобы избавиться от нее, еще больше времени занимал работой – работа, изнуряя его, несла ему и отдых, освобождала мысли, давала силы. Часто свечи горели в кабинете Монферрана до трех часов утра. В три он гасил оплывшие огарки, ибо в них просто не было надобности: за окнами уже поднимался голубой петербургский рассвет, оперенный розовыми облаками. Монферран любовался рассветом, распахнув окно, склонившись на подоконник, чтобы шире обнять взглядом мерцающее прохладное небо, среди которого, отражая зарю, светился купол его собора… Потом, затворив створки окна, ибо рассветы были еще холодны, Огюст снова садился за стол и час-полтора продолжал работать. Впрочем, иногда он сдавался и уходил спать, чтобы на следующий день вернуться к своим занятиям.

Их глаза встретились. И Огюст вместо ожидаемого игриво-наивного взгляда увидел совсем другой: глубокий, усталый, почти горький.

– Я – человек, и ничего больше, – спокойно сказала она. – Господь дал мне довольно ума, но, как видно, мало здравого смысла. Я пришла в мир, чтобы радоваться, и увидела океан скорбей. Моя душа способна к состраданию, а к скорби нет… И я ищу радость на земле не потому, что не верю в небесное воздаяние, а потому что не могу творить добро даже себе самой, не радуясь. Мои смешные и глупые выходки не от пустоты, а от переполненности, от искренности, а не от лжи. Поэтому, если я кажусь вам дерзкой, надменной, инфантильной или просто нелепой, простите… и я тоже прощу вам это заблуждение. Но если я кажусь вам дурочкой…

– Нет, нет! – поспешно возразил архитектор. – Что вы, помилуйте!

И, покраснев, будто мальчик, он замолчал.

– Как?! – изумилась мадам Невзорова. – Вы любите мужиков, мсье Монферран? Любите грязных воров и пьяниц? Огюст покачал головой: – Мадам, я не могу их по-настоящему любить, чтобы любить, нужно до конца понять, а мне, бедному иноземцу, еще до этого далеко. Но я уважаю людей, с которыми вместе работаю. К тому же грязны они оттого, что не имеют особняков с ванными комнатами, пьют оттого, что их не учили читать и писать и им нечем занять своей души, а если иные из них воруют, то чаще всего от голода. Вы не знаете, мадам, что это такое, а я это знаю. Простите, господа, но мне уже пора уходить. Прощайте и благодарю за внимание к скромной моей особе.

– Ах, не во мне дело! – с досадой воскликнула она. – Со мной-то проще – куда я денусь? И ты знал, конечно, что сможешь вернуть меня… – Нет! – воскликнул Огюст. – Я думал, боялся, что не смогу… – Лжешь. Мне лжешь или себе самому, не важно. – Голос Элизы был так же тих, но глаза сверкали, лицо все ярче заливал румянец. – Но понял ли ты, кем поиграл? Какая женщина тебе встретилась? Таких, как мадам Суворова, не берут в любовницы! – Да! – резко сказал Огюст. – Не берут… И таким, как ты, не изменяют. Я сделал то и другое.