Дни боевые

«— Я знать не хочу, как докладывает сосед, — не скрывая раздражения, резко оборвал меня командарм. — Меня интересуют не его доклады, а ваши, и я хочу о ваших действиях слышать прежде всего от вас самих, а не от кого-либо другого.» Павел Григорьевич Кузнецов, генерал-лейтенант. Войну встретил на должности командира 26-й стрелковой дивизии. Когда дивизию везли на фронт, то никто, включая и командира не имел представления о конечной точке следования. Перед отъездом дивизию разбавили 500 человеками необученного пополнения, попросту говоря, на убой. Карельскому полку сходу было приказано отправляться в марш на 30 км и сразу по прибытии вступать в бой! Наступать, без рекогносцировки и подготовки. «Генерал Морозов, показывая рукой в сторону противника, пытался ориентировать нас. — Прямо перед нами — Лужно, правее — Ильина Нива, левее — Каменная Гора. Но нам, кроме сплошного леса, подернутого вдали легкой дымкой, ничего не было видно. — Гитлеровцы подготовили к обороне Лужно и Каменную Гору, а между ними возвели полевые укрепления.— продолжал Морозов. Таким же образом «уточнилась на местности» и задача дивизии.» Павел Григорьевич пробует воззвать к здравому смыслу генерала, но тот ссылается на указание командующего фронтом. «Учитывая все это, я еще раз попытался убедить командарма оттянуть время начала наступления на одни сутки, но он опять отказал мне. — Время определено командующим фронтом, и нарушать сроки я не имею права, — ответил Морозов. — Положение у вас не такое уж плохое. Первый полк налицо, атаковать есть кому, а другие подтянутся. Артиллерии — три дивизиона да я еще добавил два. Этого вполне достаточно. На этом и закончилась наша рекогносцировка. Не удалось увидеть ни противника, ни местности, на которой предстояло действовать.» такая ситуация, к сожалению, была типичной для первых месяцев войны. «За десять минут до атаки открыла огонь артиллерия. Не имея наблюдения и не выявив целей, она била по площадям: армейские дивизионы — по Лужно, легкий артполк — по бугру за Лужонкой. Вряд ли такая артподготовка могла дать серьезный результат. В 12.00 Карельский полк перешел в атаку. Прорыв вражеской обороны развивался медленно и с большими для нас потерями. Ожившая огневая система противника приковала наши подразделения к земле. Пехота вынуждена была окопаться и вступить в огневой бой.» Не имея карт, Карельский полк, сам того не зная, занял переднюю полосу вдоль фронта, из-за чего остальные полки не могли не только наступать, но и вести огонь. На дивизию было всего два станковых пулемета. Странно, но зачастуюю командиры соседних по фронту полков не помогали друг другу, а наоборот, «топили». «— Но ты ведь знал, что мой полк должен наступать восточнее Лужно на Красею, а не в твоей полосе на Иловку. Почему же ты не позвонил, не прислал штабного командира, чтобы помочь мне разобраться? — Я думал, ты сам обо всем знаешь. Зачем же мне вмешиваться в твои дела? — Командир полка потерял ориентировку, случайно оказался в твоей полосе и не может разобраться до сих пор. Он и теперь продолжает доказывать, что наступает на Красею, а слева у него не Лужно, а Каменная Гора. — Не может быть! Если бы я знал, то сам бы приехал к тебе.» Бравые танкисты, а точнее совсем «не бравые» руководители считали, что поддержка артиллерии танкам не нужна. Никто не знал ни задач первых боев, ни их хода. Иногда командиры случайно попадали в траншеи немцев, считая их своими. Когда началась зима, то дивизии поставили огромное количество малокалиберных мин. «Штабелями лежали ящики с неиспользованными минами для малокалиберного ротного миномета, который в зимних условиях оказался непригодным: легкая мина при падении в снег не взрывалась.» Снарядов для пушек также не хватало. Приходилось постоянно выкатывать орудия на стрельбу прямой наводкой. ««Конечно, если вести огонь прямой наводкой, тогда, пожалуй, и можно было бы выкурить немцев», — подумал каждый из нас. Но в то же время эта мысль показалась странной. Применять дивизионную артиллерию для стрельбы прямой наводкой по противнику, засевшему в жилых постройках, нам еще не приходилось.» Периодически боеспособность подрывалась глупыми и ничем не объяснимыми переводами руководящего состава из одного полка в другой. Солдатами разбрасывались словно карандашами. Да они и кодировались карандашами в ходе переговоров по радио. Словно по зловещему сговору, немцы помогали нашему руководству заставить бойцов бросаться в бой без оружия и без огневой поддержки. В ключевой момент сражения, немцы «внезапно» начинали сжигать живьем наших пленных. « В разгар боя из объятых пламенем построек неслись душераздирающие крики и мольбы о помощи. Когда новгородцы захватили Херeнки, враг уже сделал свое подлое дело. Рядами лежали на снегу обуглившиеся трупы, и каждый боец, проходя мимо, невольно срывал с головы шапку и клялся отомстить врагу.» А славу у полка, который ценой огромный потерь захватывал тот, или иной населенный пункт, запросто могли отобрать и подарить не причастному полку. «Сведения сверху оказались для меня неожиданными, а недоверие к моему докладу обидным. — Товарищ командующий! — ответил я. — Вчера вечером в присутствии командарма ударной овладеть Борисовом было приказано мне. Для этих целей комфронта придал мне бригаду Мерзлякова. Сегодня все утро бригада и Новгородский полк вели бои за Борисово и наконец овладели им. При чем же здесь Захватаев? — Этого я не знаю, — сказал Морозов. — Командующий фронтом считает, что Борисово взято не вами, а соседом. Пошлите к Захватаеву ответственного командира, разберитесь, а потом еще раз доложите. — Можно один вопрос? — спросил я у Морозова. — Спрашивайте. — Не кажется ли вам странным доклад соседа? То он в течение двух часов доказывал, что Борисово взяли его части, а теперь почему-то доложил, что не его части оставили населенный пункт, а наши. — Я знать не хочу, как докладывает сосед, — не скрывая раздражения, резко оборвал меня командарм. — Меня интересуют не его доклады, а ваши, и я хочу о ваших действиях слышать прежде всего от вас самих, а не от кого-либо другого.» Для защиты от вражеской авиации дивизии дали малокалиберные зенитки, которые не добивали до немецких самолетов и те могли безнаказанно бомбить наши войска. Также показушно доставлялись и продукты питания ночными самолетами. «В эту ночь авиация доставила нам сухари, консервы, овес. Однако, несмотря на то что продукты сбрасывались с небольшой высоты, они портились: сухари в мешках крошились, консервные банки в ящиках мялись и частично приходили в полную негодность, а овес, разрывая мешки, рассыпался по всей площадке.» Вот такие тяжелые, боевые условия, а тут вдруг монголы. Не татары-завоеватели, а свои –родные и социалистические. Да вот только от них больше вреда, чем от татарских завоевателей. «В последних числах мая в дивизию прибыла делегация трудящихся Бурят-Монгольской АССР. Делегация вручила нам знамя и привезла подарки. К встрече ее мы готовились, как к большому празднику. Саперы проложили между блиндажами дорожки из жердей и засыпали их хвоей. Такие же дорожки через наиболее топкие места были подведены и к штабам полков. Для связи с тылом мы протянули к берегу Ловати широкую дорогу из настила. Оркестр играл «Встречный» марш.» И все это под носом у немцев. А потом, во время выступления ансамбля начался обстрел… Дивизию постоянно заставляют вступать в бой сходу. Это всегда было так, когда дивизия числилась за 11-й армией генерала Морозова. Исключением было то время, когда дивизия находилась в подчинении армии Берзарина. Тогда все было по иному, все было по уму.

О Демянской группировке Как известно, на огромном пространстве, достигавшем 2300 квадратных километров, были окружены основные силы 16-й немецкий армии общей численностью в 60-70 тысяч человек с разнообразной военной техникой и крупной базой снабжения в Демянске. В этом огромном «мешке» по-прежнему находились основные силы 16-й немецкой армии. Если к началу 1942 года, к моменту первого окружения, немецко-фашистская группировка составляла семь дивизий, то к осени она достигла одиннадцати дивизий, усиленных различными частями специального назначения. Эта самая группировка вполне себе спокойно существовала с позволения советского командования, которая попросту закрывала на нее глаза. Даже сами командиры среднего звена не скрывали своего возмущения. «— Вот подумай: пройдут годы, закончится война, и станем мы отчитываться перед своим народом — кто, где и как воевал. И вот, представь себе, как ты будешь отчитываться. Одни будут говорить — они сражались за Москву и отстояли ее, другие отстояли Сталинград и, больше того, уничтожили там крупные силы врага, третьи совершили еще что-нибудь такое же значительное. Ну а мы с тобой что сделали? Вторую зиму окружаем и пытаемся уничтожить демянскую группировку — и все попусту.» Немцы, находящиеся в котле, потихоньку перемалывали наши войска, которые неорганизованными и разрозненными группами бросались в бой. «Мне жаль было новую дивизию. Она попала в такие же тяжелые условия, в каких не раз оказывались и мы. Ей предстояло утром наступать, а она не знала ни противника, ни местности, ни своих соседей. Чего же можно было ожидать от такого наступления?» А может в этом и заключался сакральный смысл такого котла? Это было как бы послаблением искусственным для немцев, дабы они не сильно падали духом от своих неудач? К середине февраля на демянском плацдарме оборонялось пятнадцать дивизий 16-й немецко-фашистской армии. Против них были развернуты пять общевойсковых армий Северо-Западного фронта. Ну и как всегда, там, где пахнет такой странной войной, там звучит либо имя Тимошенко, либо Конева. «По плану командующего фронтом Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко в февральской операции должны были участвовать 27-я и 1-я ударная армии, которым предстояло сходящимися ударами перерезать «рамушевский коридор» у его западного выхода, а затем во взаимодействии с 11, 34 и 53-й армиями уничтожить войска противника внутри «демянского мешка».» Тимошенко никуда не спешил, все совещался и совещался. «В связи с неполной готовностью к наступлению начало его всё время откладывалось. Гитлеровское командование, обнаружив направление предполагаемых ударов, начало потихоньку отводить свои войска из демянского «мешка» через «коридор» за реку Ловать и далее к реке Редья. Высвобождающимися дивизиями противник еще сильнее укреплял стены «рамушевского коридора», которые нам предстояло взломать.» Тимошенко явно подыгрывал немцам. «С 17 февраля гитлеровцы начали вытягивать свои силы из «демянского мешка». Мы своевременно узнали об этом, но сделать ничего не могли. Стены «рамушевского коридора» сдерживали наш натиск. Удержать «коридор» для противника значило обеспечить планомерный вывод своих сил из опасного «мешка». Поэтому сопротивление гитлеровцев было исключительно ожесточенным.» Ответы на вопрос, почему же так получилось терпеливому советскому народу дали лишь много лет спустя после войны. Ну как ответы, Просто признали некомпетентность действий командования. Но и тут не назвали конкретных имен. Да и как иначе? Ведь столько улиц было названо именем Тимошенко… Ни в одной из операций не было создано мощной артиллерийской группировки, которая позволила бы быстро и без значительных потерь сокрушить вражескую оборону. Еще хуже было со снарядами, их хватало только на один-два часа боя. Вот почему артиллерийская подготовка не столько разрушала и подавляла, сколько сигнализировала врагу о готовящемся наступлении.

В общем, вот такие они, боевые дни. И спасибо Павлу Григорьевичу за правду. Аминь!