Собрание сочинений в пяти томах. Том 4

О, как это ужасно, когда человек познает вдруг предел своих сил, своего «я», когда он уже может сам на себя посмотреть вдруг с сожалением, сознанием слабости, сверху вниз…

Прихожу я с ним в магазин, и вдруг входит батюшка. И глупый мальчик, разве он мало видел священников в церкви, а тут схватил меня за руку и кричит на весь магазин: "Фрейлейн, фрейлейн, смотрите, смотрите! Это мальчик или девочка?" Я просто не знала, куда мне деваться. Приказчики все фыркают, а я ему скорее говорю на ухо: "Мальчик, мальчик". А он опять: "А зачем у него длинные волосы? Он стричься не давался? Ха-ха-ха!"

Да, это был хороший день с ужасным мгновением, и такого дня я не переживал, может быть, но мгновение было лучшее, и я его пережил всего через несколько дней.

Неизбежный конец и мысль о жене, уже случайная, равнодушно оставляет уже мёртвую душу: думай не думай, всё равно конец всему и от всего живого мира мы уже отрезанные ломти и некому даже передать будет этих последних мгновений.

Море, воздух, солнце — праздник в природе, праздник отдыха в нас, — мы были в редком настроении, когда вся жизнь кажется такой же, чудной и прекрасной, как этот волшебный уголок земли.

Что давало ему эту страшную силу жить жизнью самого здорового, самого удовлетворенного человека? Человека к тому же, который точно вышел из самой удовлетворенной среды, хотя в действительности все его детство и юношество прошло среди самых тяжелых материальных и нравственных условий, надломивших так рано его силы, прошло в тяжелой борьбе за свое право.
Ответ один: он жил своими идеалами, и эти идеалы давали ему силы. Идеалы лучшей жизни, более справедливой и более равноправной.

Высокий, худой, с маленьким, болезненным лицом, со взглядом, сознающим непрочность всего земного, непрочность своего собственного я.