Фиеста. Старик и море

– Хотел бы я купить себе немножко счастья, если его где-нибудь продают, – сказал старик.

И даже не смей думать, что ты можешь не выдержать.

Но в темноте не было видно ни огней, ни зарева – были только ветер да надутый им парус, и ему вдруг показалось, что он уже умер. Он сложил руки вместе и почувствовал свои ладони. Они не были мертвы, и он мог вызвать боль, а значит, и жизнь, просто сжимая и разжимая их. Он прислонился к корме и понял, что жив. Об этом ему сказали его плечи.

Превосходная как будто теория. Через пять лет, подумал я, она покажется мне такой же глупой, как все мои остальные превосходные теории.

Перно — зеленоватый суррогат абсента. Если налить в него воды, оно делается беловатым, как молоко. Вкусом напоминает лакрицу и сначала подбадривает, но зато после раскисаешь. Мы пили с ней перно, и у нее был недовольный вид.

...как приятно, когда есть с кем поговорить, кроме самого себя и моря.

Ужасно легко быть бесчувственным днём,а вот ночью - это совсем другое дело.

Я постучал костяшками пальцев по столу. Ромеро заметил это. Он покачал головой.

- Нет. Этого не нужно. Быки - мои лучши друзья

• Вы убиваете своих друзей?
• Всегда, - сказал он по-английски и засмеялся. - Чтобы они не убили меня.

Я давно уже не ужинал с «курочкой» и забыл, как это нестерпимо скучно.

Никто из однокурсников не помнил его. Они даже не помнили, что он был чемпионом бокса в среднем весе.

"But man is not made for defeat," he said. "A man can be destroyed but not defeated."

Старик поглядел вдаль и понял, как он теперь одинок. Но он видел разноцветные солнечные лучи, преломляющиеся в темной глубине, натянутую, уходящую вниз бечеву и странное колыхание морской глади. Облака кучились, предвещая пассат, и, глядя вперед, он заметил над водою стаю диких уток, резко очерченных в небе; вот стая расплылась, потом опять обрисовалась еще четче, и старик понял, что человек в море никогда не бывает одинок.

"Сначала просишь в долг, потом просишь милостыню..."

Потом ему стало жалко большую рыбу, которой нечего есть, но печаль о ней нисколько не мешала его решимости ее убить. Сколько людей он насытит! До достойны ли люди ею питаться? Конечно, нет. Никто не достоин ею питаться: поглядите только, как она себя ведет и с каким великим благородством.
"Я многого не понимаю, - подумал он. - Но как хорошо, что нам не приходится убивать солнце, луну и звезды. Достаточно того, что мы вымогаем пищу у моря и убиваем своих братьев."

Нельзя уйти от самого себя, переезжая с места на место.

Мне всё равно, что такое мир. Всё, что я хочу знать, — это как в нём жить.

Не знаю, в котором часу я лег. Помню, что разделся, надел халат и вышел на балкон. Я знал, что я очень пьян, и, вернувшись в комнату, зажег лампу над изголовьем кровати и стал читать. Я читал книгу Тургенева. Вероятно, я несколько раз прочел одни и те же две страницы. Это был рассказ из "Записок охотника". Я уже раньше читал его, но мне казалось, что я читаю его впервые. Картины природы рисовались очень отчетливо, и тяжесть в голове проходила.

Он не имел склонности к боксу, напротив — бокс претил ему, но он усердно и не щадя себя учился боксировать, чтобы избавиться от робости и чувства собственной неполноценности, которое он испытывал в Принстоне, где к нему, как к еврею, относились свысока.

— Ты для меня все равно что будильник, — сказал мальчик.
— А мой будильник — старость. Отчего старики так рано просыпаются? Неужели для того, чтобы продлить себе хотя бы этот день?
— Не знаю. Знаю только, что молодые спят долго и крепко.