Легенды Гватемалы

Я вышел рано, солнце только вставало над путниками на дорогах. Мёд и влага рассвета. Облачное дыханье стад. Пенье птицы сенсонтль на благоуханном древе. Вот-вот расцветет вербена. Я вступил в лес и пошел меж деревьев, как в процессии патриархов. Сквозь листья золотом и разноцветным хрусталём светилось небо. Алые птицы казались языками пламени в день сошествия святого духа, в день пятидесятницы. Я просто шел и смотрел вверх, теряя себя во всей этой певучей беспредельности.

В глубине чащи лес перепутывает тропы. Деревья -- жуки, попавшие в паутину кустарника. Легкие зайцы эха мечутся, мелькают, мчатся на каждом шагу. В ласковой лесной полумгле воркуют голуби, воют койоты, бежит тапир, крадется ягуар, летает коршун, ступает человек: это я. И все эти звуки свиваются-переплетаются, бесконечно множась своими отраженьями. Словно снова идут по чаще от моря бродячие племена. Здесь начали они петь. Здесь начали жить, открыто и просто. Дожидаясь луны, они плясали по милой земле в солнце и ветре, под перестук небесных капель. Здесь, под деревьями аноны. Здесь, по цветам капули...

Причудливые тени вставали из тьмы -- челюсти, глаза, руки. Чьи бесчисленные поколенья содрали с себя кожу, чтоб населить лес? Я оказался в лесу живых деревьев: камни видели, листья разговаривали, смеялась вода, и двигались сами собой солнце, луна, звезды, земля и небо. Дороги свились в клубок, и в светлой дали лес был печальным и таинственным как рука, снимающая перчатку.

*
Дубовые рощи гонялись друг за другом под клокочущим небом, стряхивая росу, как табуны на воле. Шабаш в листьях! Тьма и бред! Корни мои росли, разветвлялись, стремясь к земным недрам. Я пронзал древние города и вековые скелеты, а память утыкалась кротовой мордочкой в те сумрачные тупички времён, когда не был я ни кровью, ни землёй, ни огнём, ни ветром, но лишь одним из тех непостижимо-воздушных веществ, что наполняют голову Бога. Как же легко веялось мне тогда. <...>
По бесчисленным, безымянным корням текла моя прежняя немочь, за которую меня прозвали Золотой Шкурой, и смола моих глаз, мои глазницы и сама моя жизнь без начала и конца...

Песок дороги обращался крыльями под его ногами, и белый плащ взвивался за спиной, не касаясь земли. А он всё шёл и шёл.
И вот зазвенели колокола, раскатилось в облаках его имя:
Гнездотвор!
Гнездотвор!
Гнездотвор!
Гнездотвор!
Гнездотвор!
Гнездотвор!
Деревья покрылись гнёздами. Гнездотвор увидел лилию, ребенка и святого.
Цветок, дитя и старец встречали его втроем. И он услышал:
-- Гнездотвор, построй мне храм!
Слова летели, как розы, подхваченные ветром, а лилии цвели в руке
святого и на устах ребенка.
Хорошо возвращаться из дальней страны в облаке из воздушных бусин! Вулкан погас, и земля в кратере рыдала озерными соцветьями, а юный Гнездотвор стал глубоким старцем за один день, который длился много столетий, и успел основать только одно селенье в сотню хижин, ютившихся у Храма.

Осень подкрадывалась незаметно. Горячо шуршали бобы и тыквенные плети, ползли растенья по земле, тесня вереницы золотых букашек, черных муравьёв и кузнечиков с радужными крыльями. Зелень наступала. Задыхаясь в её плотной массе, звери прыгали с ветки на ветку, но не было просвета в зелёной, знойной, клейкой мгле. Обрушивались ливни, словно и небо заполонили кущи вод. Ливни оглушали до полусмерти всех, кто ещё мог жить, а брюхатые тучи почивали на вершинах сейб, как спят на земле тени. Море пухло от рыб. Дождь подсвечивал им глаза. Всякие твари были там: гладкие и пупырчатые, с горячей бородой и холодной. Расцвеченные кругами лихорадочно вращавшихся узоров и недвижные, как пятна крови на глубоководных хрящах. Всякие твари. Медузы и инфузории бились за жизнь ресничками. Растенья раздвигали мокрую землю дна, опускались во тьму нежного ила, в холодное дыханье наполовину окаменевших молочно-белых чудищ; голова их -- древесный уголь, а усики щупальцев сочат вязкую пыльцу.
Почти забылись преданья о древних городах. Зелень поглотила развалины, и под листьями глухо ныла пустота, словно прогнивший ствол, словно овраг или топь; подобно скопищу живых, тихо бормотавших клубней, задумавших оборвать мистическую связь с богами, окутав их бесконечными лианами. Как поросль окутала Землю, одежда -- Женщину. Так люди оторвались от Богов, а Женщина -- от Земли.

Деревья заворожили город. Тончайшая паутина сна дрожит под тяжестью теней. Рыщет по темницам Татуана. Сомбрерон обходит кварталы, один за другим, и скачет, и катится каучуковым бесом. И бродит Волосяной, уводит длиннокосых красавиц, вяжет гривы коням. Но ни одной ресницей не дрогнет спящий город и не шелохнутся нежные тела вещей. В дыханье деревьев горы кажутся дальше, за дорогой, подобной струйке дыма. Темнеет; плывут апельсины из мглы; так тихо, что слышен любой шорох, щебет птицы, шуршанье слетевшего листа, -- и просыпается Кукушка Снов.
Тогда встает перед нами совсем иной город -- светлый город, который мы носим в сердце. Он в сотню раз больше скопленья пёстрых домишек, обвитых свернувшейся горой-кренделем святого Власия. Тот город сложен из древних городов, как дом из этажей. Этаж на этаже. Город на городе. Книга в каменном переплете, собранье гравюр на испанском пергаменте и на бумаге Республики, золоченной золотом Индий.
Паленке - сундук, хранящий погребённую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В лоне твоём ждут своего часа былинные города. По лестницам бесшумно и бесследно ступают образы снов. От двери к двери сменяются столетья. Тени мигают в свете окон. Призраки -- слова вечности. Кукушка Снов свивает нить сказок...

*
И вот целый город ушел, и пел в пути. Женщины, лепившие из глины крутобокий кувшин. Торговцы, считавшие зёрна какао на пумьей шкуре. Красотки, низавшие на лунно-белую нить зеленые бусы, которые любовник выточил для них на закате. Заперт зачарованный клад. Погас огонь храмов. Все стоит, как стояло. По улицам бродят тени и призраки с пустым взглядом.
О, города, звонкие, как открытое море! У каменных ваших ног, под сенью широких одежд, опоясанных преданьем, нынешний младенец-народ играет в ремёсла и торговлю, в политику и войну; а когда воцаряется мир, мудрые кудесники учат и в городе, и в селах ткать, сеять в нужную пору и постигать тайны счёта.

Память поднимается по лестнице к городам конкистадоров. На каждом витке, на тесных поворотах, проступают окна, полуприкрытые тенью, а ходы в толще стен -- как те, что ведут на хоры христианского храма. В глубине их мерцают другие города. Память -- слепая старуха -- нащупывает ступеньки. Мы поднимаемся к городу Шибальба, и к Тулану, и к другим городам преданья, укутанным мглою.