Повесть о жизни. В двух книгах. Книга 2

Не читала первые три книги, к ним я собираюсь вернуться позже. Но после чьего-то отзыва(прошу прощения, не помню, кто из сочитателей так хорошо похвалил) мне очень захотелось одесский период Паустовского прочитать в первую очередь. Рассказывая о других, Паустовский расскажет свою жизнь. Одесса. 1920 г. Голодно, холодно, безденежье. И выкручивайся как хочешь. И выкручивались. Голодные репортеры, журналисты, которые хотят работать способны на многое. Просто удивительную "аферу" провернули с информационным отделом. Красиво, нагло. По-одесски. И не удивительно, что именно Одессу Ильф и Петров выбрали для Остапа Бендера родиной. В другом месте просто не смог бы появиться такой виртуоз авантюр. Но пока на дворе 1920 год и Ильф пока еще не писатель, а электрик, монтер. Голодное время. Фанерный лабиринт и листы денег. Да, зарплату давали листами, а уже на купюры режьте сами или дайте детям- пусть развлекутся. Основная еда - яичная каша, горелый хлеб и мидии. За воду тоже приходилось платить. А вот дрова - воровали.Всего не накупишься. В то время в Одессе было более-менее спокойно - она была отрезана от войны. Но и спокойствие все равно было относительным. Также Паустовский расскажет о своей работе в "Моряке". Наверное, рассказ о полотняных удостоверениях для меня стал самым неожиданным - не слышала раньше о таких удостоверениях. А еще о том, как в Одессе скрывали речь Ленина и как нагло украли набор из другой газеты. А еще просто незабываемо написал о Бабеле. О том, как он пишет.Непростая судьба Бабеля, почти забытого. Или о Блоке. О новости об его смерти... Расскажет о своем отпуске в Овидиополе. И как неожиданно ему прямо на голову свалилась девочка Кира и как иногда трудно им пришлось. И как бывают добры люди. Так и хочется написать здесь о каждом рассказе, истории хоть пару слов. Просто поразительно, как так можно писать?! Все знакомые слова, без наворотов и красивостей, а так проникновенно написано. Каждая строчка - прямо в сердце. Красавица Одесса и бескрайнее синее море - они прекрасны и незабываемы. Эта книга пахнет солью, йодом и морем. Прекрасная книга.

Четвёртая часть «Повести о жизни» Константина Паустовского предлагает нам зрелый и стойкий взгляд на мир, окружавший автора. В отличие от предыдущих частей, здесь исчезает теплота семейных связей и глубокие интроспекции — романтика, некогда представляемая детской безмятежностью, обретает суровые и реалистичные черты. События, разворачивающиеся сто лет назад, описаны с поразительной ясностью и актуальностью. Язык Паустовского поражает своей выразительной простотой, благодаря чему чтение приносит истинное удовольствие.

Книга наполнена комическими моментами, что становится неожиданным и приятным открытием. Отсылки к произведениям Ильфа и Петрова, Булгакова создают атмосферу, насыщенную бюрократическим абсурдом и политическими конфликтами, и позволяют глубже осмыслить дух эпохи. Если в начале произведения ещё слышны отголоски радости, то к концу они становятся всё более редкими, уступая место доминирующему чувству отчаяния, реальность становится полной страданий: голода, холода и повседневных затруднений, и жестокая правда о человеческих мучениях вызывает сильные эмоциональные отклики. У персонажей Паустовского есть чему поучиться: прежде всего, радости жизни. Люди сталкивались с гораздо более сложными условиями жизни, чем те, в которых мы находимся сегодня, и создаётся ощущение, что они не жаловались на каждом шагу о том, как всё плохо, и что всё только ухудшится. Они просто жили своей жизнью в том времени и тех обстоятельствах, которые им были даны, и старались улучшить ситуацию, насколько могли.

Паустовский виртуозно переносит читателя в атмосферу своего произведения. Его стиль и ритм варьируются: иногда текст течёт плавно, словно величественная река, а порой ускоряется, увлекая за собой. Это непредсказуемое движение создаёт ощущение, будто сам становишься активным участником описываемых событий.

Мне нравится, как «Повесть о жизни» открывает интересные аспекты бытия в зарождающемся Советском Союзе. Удивительно, что в тот период ещё существовала возможность свободного самовыражения и писательства на разнообразные темы, а террор, который в дальнейшем обрушится на страну, оставался в тени. Книга ярко отображает значение литератора в советской действительности: ожидания от той эпохи, хоть и не оправдались, всё ещё были высокими. Судьбы друзей Паустовского, таких как Бабель, полны трагизма — его расстреляли, а творчество оказалось почти забытым. Тем не менее, в эпоху оттепели его талант вновь был признан, и работы вернулись в печать. К сожалению, Булгаков не имел такой же удачи — его произведения долгое время оставались в тени. С особым вниманием читала про Эдуарда Багрицкого, стихотворения которого очень люблю.

Несмотря на все испытания, «Время больших ожиданий» Константина Паустовского остаётся великолепным художественным произведением, которое продолжает вдохновлять и будить глубокие размышления.

От многолетнего соприкосновения с человеческой кожей самое грубое дерево приобретает благородный цвет и делается похожим на слоновую кость. Вот так же и наши слова, так же и русский язык. К нему нужно приложить теплую ладонь, и он превращается в живую драгоценность.

Нет, ну мне реально в последнее время попадаются книги о предреволюционных и революционных событиях в Украине. Интересно, сколько мне еще предстоит прочитать о соседней стране? Вот и очередная, уже четвертая повесть Паустовского из "Книги о жизни" продолжает знакомить нас с жизнью в Одессе и Севастополе.

Напомню и повторю - все повести из "Книги о жизни" являются чистой воды автобиографией. Точнее чистейшей воды, незамутненной, родниковой, без примесей. Той, которую испив один раз, не забыть вовек. Вот и я в очередной раз покорен публицистическим стилем, простотой, образностью и выразительностью языка Паустовского.

На мой взгляд "Время больших перемен" интереснее трех предыдущих книг, хотя и те - самородки. Во-первых здесь наиболее близкая для меня тема. Паустовский стал сотрудником газеты, и не просто газеты, а портовой. Читай - производственной. Я сам почти всю жизнь работал в производственной журналистике, и мне было невероятно интересно узнать, как делалась такая газета едва ли не век назад. А это было невероятно, скажу я вам. Кругом разруха. Нормальной бумаги нет. Газету печатают на чайных бандеролях, и она пользуется бешеной популярностью.

Кроме полотняных удостоверений и бандерольной бумаги, у "Моряка" была еще третья особенность - множество преданных газете сотрудников, не получавших ни копейки гонорара. Они охотно довольствовались ничтожными выдачами натурой.

Выдавали все, что мог достать Кынти: твердую, как булыжник, синьку, кривые перламутровые пуговицы, заплесневелый кубанский табак, ржавую каменную соль (она тут же, в редакции, таяла, выпуская красный едкий тузлук) и обмотки из вельвета.

Да, это ведь удивительно - начало двадцатых. Очень сложная ситуация в стране. А Паустовский пишет об этом не скрывая правды, но все равно получается очень романтично, и невольно жалеешь, почему например в той редакции, где я сейчас работаю, нет таких заводил, нет столь энергичных людей, как в одесском "Моряке". И почему при достаточной свободе творчества и не сильно сжатой авторской позиции мы не можем сделать такую газету, которую как "Моряк" расхватывали в считанные часы, а то и минуты. Да, не постесняюсь - издание, где я имею честь работать, пользуется любовью и уважением среди обычных железнодорожников. Говорю честно без всяких украшательств. А вот ажиотажа нет. Чего нам не хватает? Голода? Трудностей? Дефицита бумаги? Или нехватки зарплаты?

Ой, свят-свят. Господи прости, сейчас накаркаю, типун мне на мой длинный язык и молотом по пальцам с клавиатурой вместе!

Да, история, как делали газету, как писали и о чем писали - это безумно интересно. Но не менее безумно - и рассказ об Одессе, ее непередаваемом быте, менталитете одесситов того времени. Я никогда не был в Одессе. Я никогда не был на море (финский залив в Питере не в счет). Но я словно лично знаком с одесситами, с украинцами и со старыми евреями, и кажется, иногда начинаю говорить их языком. Я словно побывал на море и померз с Паустовским от жесткого норда, вдохнул соленый воздух. Походил по базару, остался в дураках или сам кого-то надул.

...даже в те суровые дни плутовство процветало в Одессе. Оно заражало даже самых бесхарактерных людей. Они тоже начинали верить в древний закон барахолки: "Если хочешь что кушать, то сумей загнать на Толчке рукава от жилетки".

...может быть, на всем земном шаре жизнь и течет закономерно, но что касается Одессы, то за это поручиться нельзя.

Подлинное ощущение моря существует там, где морские запахи окрепли на длительной и чистой жаре. К примеру, в Ялте этих запахов почти нет. Там прибой пахнет размякшими окурками и мандариновыми корками, а не раскаленными каменными молами, старыми канатами, чебрецом, ржавыми минами образца 1912 года, валяющимися на берегу, пристанскими настилами, поседевшими от соли, и розовыми рыбачьими сетями.

Так морем пахнет только в таких портах, как Керчь, Новороссийск, Феодосия, Мариуполь или Скадовск.

Наконец в повестях Паустовского привлекает ненавязчивая философия. Она не давит, она не довлеет. Она тонка, и тем не менее ее нельзя не принять.

Сколько раз я уже убеждался, что ничто хорошее не повторяется. Если и следует ждать хорошего, то каждый раз, конечно, не похожего на пережитое. Но человек так неудачно устроен, что все-таки ждет прекрасных повторений, ждет воскрешения своего собственного прошлого, которое, смягченное временем, кажется ему пленительным и необыкновенным.

Почти каждый уходит из жизни, не свершив и десятой доли того, что он мог бы свершить

Так писал Паустовский, и я верю, что он не совершил меньше.