Архипелаг Гулаг. Том 2

Карточная игра ночами напролёт приносит им <блатным> самые сильные ощущения, и тут они далеко превзошли русских дворян прошлых веков. Они могут играть на глаз (и у проигравшего тут же вырывают глаз), играть под себя, то есть проигрывать себя для неестественного употребления. Проигравшись, объявляют на барже или в бараке шмон, еще находят что-нибудь у фраеров, и игра продолжается.

Как говорит благодарно-виновно старый лагерник Дмитрий Сергеевич Лихачёв: если я сегодня жив - значит, вместо меня кого-то расстреляли в ту ночь по списку; если я сегодня жив - значит, кто-то вместо меня задохнулся в нижнем трюме; если я сегодня жив - значит, мне достались те лишние двести граммов хлеба, которых не хватило умершему.

В нашем славном отечестве, которое способно долее ста лет не печатать работ Чаадаева из-за его, видите ли, реакционных взглядов, уже никого не удивишь, что самые важные и смелые книги никогда не бывают прочитаны современниками, никогда не влияют во время на народную мысль.

А состоит жизнь туземцев - из работы, работы, работы; из голода, холода и хитрости.

Самоубийца — всегда банкрот, это всегда — человек в тупике, человек, проигравший жизнь и не имеющий воли для продолжения её. Если же эти миллионы беспомощных жалких тварей всё же не кончали с собой — значит жило в них какое-то непобедимое чувство. Какая-то сильная мысль.

Это было чувство всеобщей правоты. Это было ощущение народного испытания — подобного татарскому игу.

Сами того не зная, мы откупались <...> от того времени, когда нравственность еще не считалась относительной и добро и зло различались просто сердцем.

Доказательств виновности нет, фактов нет, нет и обвинения... Что скажет история? (Ох, напугал! Да забудет и ничего не скажет!)

В этой стране за каждым освобождением где-то должен следовать арест.

Сколько сослано было наций, столько и эпосов напишут когда-нибудь.

С тех пор как Ирода не стало - это только Передовое Учение могло нам разъяснить: как уничтожать до младенцев.