Владимир Сорокин. Собрание сочинений в трех томах. Том 2

Идея этого романа, по моему, в том, что человека, совершающего преступление против природы и божественных установлений, бог наказывает быстро и жестоко. Наказывает не только его самого, но и всех окружающих, возможно, за любовь или просто за хорошее к нему отношение. Пути Господни неисповедимы, может быть, просто под раздачу народ попал. ГГ заболевает бешенством, о чём в романе прямо не говорится, но такое объяснение событий представляется мне наиболее естественным. Инкубационный период в этом конкретном случае (описанном в романе) минимален (около недели, хотя обычно он гораздо больше, но тут виден божий промысел), и даже симптомы болезни не успевают проявиться в полной мере. Автором отмечен только безотчётный страх (несколько эпизодов) и действие звукового раздражителя, в роли которого выступает деревянный колокольчик, подаренный, что символично и весьма многозначительно, местным сумасшедшим. Вирус настолько быстро добрался до головного мозга, что Роман сошёл с ума прежде, чем прошёл некоторые стандартные стадии заболевания, в частности не успел проявиться эффект водобоязни. Но Сорокин писал не историю болезни, а художественное произведение, а о том, что может произойти с человеком жестоко искусанным волком, знали в то время все, как знают и сейчас. Я хочу сказать, что когда Сорокин писал эту книгу, он не мог не понимать, что бешенство — это первое, что придёт в голову читателю. В особенности тому, кто располагает хотя бы самыми основными сведениями из истории медицины. А то, что болезнь является в данном случае божьим наказанием, подтверждается однозначно сценой на пожаре, когда Богородица с иконы указывает Роману путь к спасению из огня. Её Сыном предопределена этому человеку другая судьба. Как говорится, кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

В финале романа поражение коры больших полушарий приводит к тому, что Роман начинает действовать под руководством звериного инстинкта убийства, превратившись в сущности в бешеного волка, вооружённого топором.

Отдельный интересный вопрос — точное время действия романа, и другой вопрос, непосредственно с первым связанный — почему местный фельдшер не лечит Романа от бешенства. Почему он молчит, не предупреждает пострадавшего, что ему грозит, понять можно — не хочет огорчать пациента, надеясь, что пронесёт. При этом он всё же пытается что-то сделать и даёт Роману какие-то порошки. С очень высокой степенью вероятности можно утверждать, что это сулема. Более сильного антисептика тогда не знали. Тогда — это когда? Случай произошедший в романе требует немедленного начала курса прививок. Как я уже отмечал выше, Сорокин этого не знать не может категорически, как вообще любой взрослый человек. Значит действие в романе происходит до введения в России в медицинскую практику прививок от бешенства. А произошло это летом 1886 года по инициативе доктора Н.Ф.Гамалея (был открыт первый прививочный пункт в Одессе). Но уже летом 1885 года прививка от бешенства делалась в Париже, и туда приезжали укушенные из России. Так что в 1885 году фельдшер мог срочно отправить покусанного в Париж к Пастеру. Нижняя временная граница происходящих в романе событий, может быть отнесена к лету 1878 года, когда закончилась война с турками. Это следует из упоминания в тексте о героях Шипки. Итак, время действия — промежуток между 1878-м и 1884-м годами. Поэтому, стало быть, и не лечит, - не знает, как лечить.
В тексте есть ещё одно указание на время действия. Это вопрос Антона Петровича «кто за Прянишникова Ленского поёт?», обращённый к Роману. Ипполит Петрович Прянишников ушёл из Мариинского театра в 1886 году, и это даёт точную дату событий романа. Сорокин тут напутал, т.к. этот артист обладал баритоном и Ленского петь не мог, а в вопросе должна была прозвучать фамилия другого персонажа оперы. Но, если в романе действие происходит летом 1886 года, то виновником смерти Романа следует считать фельдшера, незнакомого с последними достижениями медицины. Прошёл год, а он всё ещё не в курсе. Это либо вполне реальная характеристика российской глубинки, либо очередное неаккуратное обращение автора с историческими фактами.
В связи с этим интересно, что есть читатели (их не так уж мало и я знаю таких людей), которые считают, что действие романа происходит в 20-м веке! Вероятно, эти "читатели" получили представление о "Романе" в форме звона неизвестного происхождения.
Художественные достоинства романа неоспоримы. В нём масса замечательных пейзажных и жанровых зарисовок. Сенокос, сбор грибов, конные и пешие лесные прогулки, сцены из сельской жизни. Роман художник и глаз у него профессиональный. Поэтому и читать книгу неплохо бы, заглядывая в альбомы репродукций, в интернет, а лучше всего в музеи. Приведу здесь только один пример, поскольку о пожаре упоминал выше. Это малоизвестная картина почти неизвестного художника Николая Дмитриева-Оренбургского «Пожар в деревне», находится она в Русском Музее в Петербурге.*
А ещё в романе можно найти блестяще написанную оду Русскому Самовару. Ничего подобного вспомнить в литературе не смог. Красочное описание свадебного застолья вообще заслуживает издания в виде самостоятельной новеллы. Закатывал ли кто-нибудь ещё в русской литературе подобный лукуллов пир? Тоже не имею точного ответа, но думаю, что вряд ли. Тут Сорокин в своей кулинарной стихии развернулся во всю мощь.
В общем, книгу стоит прочитать, имея в виду, что финальная часть романа представляет собой словесное выражение происходящего в поражённом мозге процесса затухания сознания, сопровождающегося деградацией второй сигнальной системы и выхода на первый план подсознательных проявлений. К сожалению, автор не удержался в кошмарном финале своего романа от прямого издевательства над церковными обрядами, которые соблюдаются в России практически всеми, даже неверующими. Я имею в виду поминание умершего на девятый и сороковой дни. Количество трупов, части которых Роман перетаскивает в церковь, равно именно сорока** из деревни и девяти из барского дома. При этом Сорокин умудрился ошибиться в имени (или фамилии) одного из убитых им крестьян. Подчёркиваю — именно Сорокин, а не его обезумевший герой, который, разумеется, не может помнить всех зарубленных им людей, с большинством которых он вообще не был знаком. Издеваясь, надо быть особенно внимательным, тщательнЕе надо работать, чтобы не дать повода для ответных насмешек.
И, думаю, не для того написал Сорокин эту книгу, чтобы, как полагают некоторые критики, показать смерть русского романа 19 века. В таком случае овчинка не стоила бы выделки, да и зачем бы автору понадобилось столь изобретательно ломиться в открытую дверь? Ну, назвал он своего героя Романом и сверхнатурально изобразил его сверхбезобразную смерть. Так это просто ещё одно, очередное издевательство над святыней, на этот раз над русской классикой. Хлебом не корми человека, только дай над чем-нибудь поизмываться. Всем своим творчеством Сорокин доказал своё непревзойдённое мастерство в этом деле, вот и это его произведение по гамбургскому счёту является гениальной издёвкой.
А литература просто меняется, как любое искусство. И на смену ушедшему, но навсегда оставшемуся с нами, бессмертному роману позапрошлого века пришёл роман 20 века, не менее замечательное явление русской культуры. Нельзя же всерьёз утверждать, что умерла живопись 19 века, музыка 19 века, архитектура 19 века. Это же бред собачий! Не умрёт живопись, невзирая на всякие там "чёрные квадраты", не умрёт музыка, сколько бы ни звучали различные препарированные рояли, не умрёт и архитектура, сколько бы ни строилось "стамесок", хрущёвок и «кораблей».
Настоящее искусство никогда не умирает, - и тут я даже не буду извиняться за банальность.

*) В Эрмитаже в зале Малых Голландцев висит тоже «Пожар в деревне», небольшая картина Эгберта ван дер Пула, но она мало того, что нуждается в реставрации, так ещё слишком высоко расположена и плохо освещена.

**) Не я один занимался этими малоприятными подсчётами. В сборнике "Это просто буквы на бумаге..." Владимир Сорокин: после литературы." (М.:Новое литературное обозрение. 2018) есть статья Наримана Скакова "Слово в "Романе". Скаков насчитал 42 крестьянских трупа и он эту цифру не комментирует, а Сорокин в этой сцене ничего на написал просто так, не придавая словам или цифрам какого либо значения. Нет, трупов именно 40 (из сорока, а не сорока двух домов) и отрубленных голов столько же (и это считается очень быстро, человек просто поленился) и внутренностями убитых Роман "украшает" ровным счётом 40 икон и все они в тексте названы.
Очень жаль, что статья с такой существенной ошибкой попала в довольно солидный сборник и ещё долго будет вводить читателей в заблуждение.

Поваренная книга Владимира "краснобая-Емели" Сорокина

Из нее мы узнаем, что блины, например, можно пеленать розочкой или пожирать а-ля бондаж, в пирогах с вязигой бывают хрящики для Креонта - тень навязчивой, параноической каталогизации под конец раздувается до невероятных размеров.

Весь "Роман" - чудовищная масса длинных незамкнутых рядов-галерей, последовательностей,вещных нанизываний:

"На кровати спал Степан Чернов и его жена Агафья Чернова. На печи спали дети Черновых: Иван Чернов, Алексей Чернов и Матвей Чернов. На сундуке спала дочь Черновых Мария Чернова".

идиотическая тургенивщина перерастает в феерическую достоевщину. Особенно ближе к ночи. Как будто из-под лавок упыри вылазят - Зоя и фельдшер Клюгин.А потом настает утро и восторженный Роман-дурак вновь обводит мир своими наивными и восторженными зенками. Какая-то неконтролируемая шизофрения: все сводится к тому, что все пьют, жрут и болтают (это же "Нааааастя"). Ну, собственно, как в любом нормальном русском романе.

"— Я люблю тебя! — прошептал Роман ей в губы.
— Я жива тобой! — ответили ее губы".

Потом мне надоело делать по ходу чтения заметки, потому что мы с нетерпением ждали, когда же наконец в этом болоте будет обещанное КРОВЬ КИШКИ РАСПИДОРАСИЛО. Забавная такая метафора непорочной дефлорации. А затем повествовательную машину начинает заедать. Прямо как Мартина Алексеевича в "Норме": короткие простые предложения, складывающиеся в каталоги действительности - как переход из комнаты в комнату из пьесы "Дисморфомания" (они уменьшались там, ежели помните).

"Роман толкнул дверь. Она была заперта. Роман сошел с крыльца, подошел к окну и постучал. Ему не ответили. Роман постучал в окно. Ему не ответили. Он постучал в окно. Ему не ответили". (а началось все с рефрена "Я люблю тебя" - "Я жива тобой").

А потом все как-то закольцовывается и как будто начинается по-новой. Вариаций мало. Снова, по второму-десятому кругу, сундуки у окна, Черновы, самсоновы, твердохлебовы, колокольчик и т.д. Ну и там еще потом кишки и кирпичи, головы в церкви появляются. В общем, все прелести свободной сочетаемости, телесная деконструкция, замешанная на одной музыкальной петле (это же секвенция и jaaaazzzz!), и религиозный ритуал-сублимация.

44 веселых чижа, короче. Чиж тю-тю-тю. Хармс. В конце мы наблюдали эффект чешки (повторите это слово раз 30. Улавливаете смысл?): роман то. роман се. роман пятое. роман десятое. О комчем речь? Кстати, осмелюсь предложить альтернативную концовку "романа": вместо "Роман умер" еще страниц на 30 "роман. роман. роман. роман. роман. роман. роман.роман." Ну вы понели.

А ведь забавно, что схожим же образом растягивает время-телесность в своих произведениях Жан Жене, прустова повторюшка (преломление модерна в постмодерне? хи-хи-хи).

Если искать чернуху не в японской, а в российской литературе, на первом месте стоит Сорокин. Никого, более шокирующего и откровенно далекого от гуманности, представить невозможно. Кобо Абэ, с его записной мизантропией, кажется в сравнении с Владимиром Георгиевичем, малышом из песочницы перед сплошь татуированным громилой с украшениями в виде черепов. И что интересно - все сходит с рук. Любого другого за десятую часть (за сотую) сорокинских писаний объявили бы сумасшедшим садистом порнографом, а он обласкан и увенчан всеми возможными лаврами и в статусе Высокого Стилиста российской словесности. Как здесь не поверить в магию?

Какая магия, что ты несешь, просто везет мужику. И еще: одна часть таланта плюс девять частей трудолюбия - все по формуле. Так-то да. По формуле, вот и я о том же. Почти любая гармония поддается поверке алгеброй, кроме разве, божественной - та нисходит свыше и вкладывается в творца Творцом, но об этом здесь и сейчас говорить негоже, потому - совсем не наш сегодняшний случай. И каков же наш? Жертвоприношение. Потому что поскреби любого цивилизованного человека и внутри найдешь дикаря. С тех пор, как мы с деревьев спустились прошли миллионы лет, а с тех, как перестали поедать себе подобных - тысячи и в генетической памяти напластования животной дикости соотносятся с осознанным отношением, как основание айсберга с его верхушкой.

Тот, кто умеет обратиться к этой темной (не потому, что зло, а потому что темна, скрыта от нас) материи напрямую, получает мощный инструмент воздействия и если кто-нибудь сейчас подумает: "ух ты, как все просто!",тот очень ошибется. Потому что "просто" и "примитивно" совсем не синонимы. Слышать бубен нижнего мира и камлать его посредством дано не любому. И хотя звук ритмичного удара, извлекаемого ловкой и натруженной рукой из обтянутого кожей бубна приятен бывает его обитателям, не он позволяет заручиться их поддержкой. И не воскуривание дыма от сожженных горьких трав.

Более всего ими ценятся три человеческих соли: кровь, слезы и пот. Но с последним - это как-то скучно, воля ваша, и тоскливо-галерная размеренность стоит за потом: вкалывай, не щадя живота своего, поливай солью черствый хлеб с отрубями из года в год, и никакой гарантии, что на определенном этапе скудная трапеза обернется скатертью-самобранкой. Тут уж как фишка ляжет - может и не срастись. Слезы проще, в смысле - результат быстрее, но это уметь надо: создать такое, что проникнет под кожу, заставит задохнуться от боли сопереживания и прольется слезами. Кому дано, а кому и нет (см. предыдущий абзац).

Остается кровь. Можно очень много пролить, а недостающие ингредиенты (все по формуле, не забыли?) заместить имеющимися в изобилии. Какими? Да вот кал и моча же: "Я плевать, плевать хотел! - затрясся старик, - Я срал и ссал на вас". Он еще на много всего будет то же самое делать в продолжение действа: " на эти вонючие деньги", "на твои сисяры потные". Вообще Сорокин больше специалист по твердому, так сказать, продукту. В обилии создаваемые им недотыкомки барахтаются в дерьме, едят (sorry) его, ползают. Что? Не вызывают сочувствия? Зато как много и разнообразно. Изобилие - наше все.

Он сделал свой выбор, кому и каким способом приносить жертвы. И все удалось. Я еще в творчестве Пелевина и Лазарчука ясно вижу тему жертвоприношения. Но там три изначальные соли, без замены. Соотношением отличаются и тем, насколько это ближе к бубну верхнего мира. Или скрипке, помните:

А у Сорокина - сердца четырех, спрессованные в кубики игральные.

От романиста в Сорокине мало что есть, и то что данное произведение входит в сотню лучших романов всех времен и народов в принципе тоже спорно. Ну а в целом в данной книге уж слишком много места занимают рутинные описания русской природы: а-ля речка, травка, березки, окушки, в общем, уныло-созерцательных моментов в излишек. Зато нужно отдать должное Сорокину за его героев не по херне переживаешь.
Итак, после трехлетнего отсутствия в село “Крутой ЯР” приезжает главный герой сего произведения Роман, уставший от серой и размеренной жизни в столицы. Тут он придается страстным воспоминаниям о прошлом, и встречает свою первую, детскую любовь Зою. Именно из-за неё он подсознательно и припёрся в эту глушь в надежде на возобновление старых отношений. Но увы, от прежней Зои остался с гулькин нос, она ждавшая его все эти годы переменилась, и уже не разделяет взглядов Романа на совместную жизнь здесь, в этой глуши, в этой перде. Вместо этого она уговаривает Романа увезти её отсюда в Париж, в Англию, в Германию – куда угодно и зажить уже там в любви и согласии

Роман спросил:
– Почему ты решила уехать?
– Мне все здесь опротивело, надоело. Я, понимаешь ли, совсем недавно поняла, что я в душе не русская. Не люблю я Россию.
– Не любишь?
– Не люблю. Какой-то серый мир. Пьяный, темный. И скучный. Мне так здесь скучно, Рома…

И так в непонимании они и расстаются. На Романа постепенно нахлынывает хандра и всяческие болезненные переживания о любви.

Да и что такое любовь? Влечение сердца? Страсть? Желание совместной жизни? А может, просто сиюминутное удовлетворение своего ego, требующего сердца другого человека, как дитя требует игрушки? Требует. А после, наигравшись вдоволь, ломает ее и бросает… И это называется любовью. Но, с другой стороны, есть те, которые любят всю жизнь одного и не бросают. Но, может, тогда это уже не любовь вовсе, а привычка или привязанность, что-то наподобие близости родственников? Зачем же называть это любовью? Как глупо читать в романах: “Они любили друг друга все эти сорок лет”. Как это пошло…»

Пожалуй эти последние сточки и является ключевой мыслью в книге. И не смотря на то что у героя Сорокина впереди новая любовь и новые маленькие радости, автор протестует против литературных клише в лице эпилогов заваленных банальщиной и данный его “роман” как вы уже поняли заканчивается далеко не свадьбой. Автор идет дальше. Ну а дальше колокольчики, топоры, разрубленные виски и вспоротые кишки. Если убрать последнее “Сорокинское” то произведение несомненно сильное, но это уже был бы не Сорокин побири его....

У меня сложилось впечатление, что эта книга - чистой воды провокация для цензуры. Как в известной истории о советском кинематографе: или ядерный гриб в финальном кадре, или без гриба, но со всем остальным. Вот только если здесь вырезать всю откровенную провокацию, осталась бы ещё более неприглядная правда о советской жизни. Поэтому книга вышла как есть, со всеми отвратительными эпизодами, нецензурной лексикой и откровенно безумным сюжетом. И штамп получила именно за это, а не за правду.
Вообще я категорически не рекомендую начинать знакомство с Сорокиным с этой книги. Потому что оно сразу же и закончится, буквально на первых страницах. Нужно быть хотя бы минимально готовым к тому, о чём и каким образом пишет автор.
Так же не рекомендую эту книгу людям с хорошим воображением и развитым чувством брезгливости. Просто сразу пройдите мимо и не мучайтесь.
Самым смелым рекомендую сначала прочитать аннотацию, пройтись по рецензиям (потому что это тот случай, как спойлеры не решают), и только потом пробовать на свой страх и риск.

• Да что мне ваш Христос! - устало взмахнул руками Клюгин, - Таких безумцев, как он, в миру было пруд пруди. Взяли, выбрали одного и вот молятся на него. А я вам, голубчик, так скажу. Я когда в ссылке жил, много литературы по психиатрии прочитал. А потом вспомнил Евангелие, и меня словно молнией ударили: это же чистый клинический случай! Шизофрения. Вам знакомо это слово? - Какая глупость... - Нет, не глупость. Давайте еще выпьем, и я вам расскажу... все расскажу о Христе. Клюгин быстро наполнил рюмки и заговорил: - Так вот, Роман Алексеевич. Родился мальчик в Вифлееме у старого плотника Иосифа и его молодой жены Марии. В ту ночь была комета, а по иудейским верованиям, под звездой рождаются только цари да пророки. Политические дела, надо сказать, в Иудее тех времен складывались весьма худо, - подчиненная Риму, она не имела собственного правителя. Ждали мессию, то есть попросту - царя Иудейского. Иосиф же, будучи человеком явно психически не совсем здоровым, женился уже на беременной Марии (иначе, посудите сами, какая бы молодая барышня пошла за старика), вбив себе в голову или точнее - услышал голоса, напевшие ему о высшей причастности к зачатию. Мария же тоже была не совсем нормальна. И вот в таких условиях растет малыш. С детства отчим - безумец и ненормальная мать внушают ему, что он мессия. Постепенно он сходит с ума, то есть становится настоящим шизофреником, бродящим без дела из города в город, резонерствуя и совращая слабохарактерных или таких же сумасшедших. У него настоящий шизофренический букет: раздвоение личности, мания величия, его одолевают видения и галлюцинации, он постоянно слышит голоса и разговаривает якобы со своим небесным отцом. Вся эта карусель длится довольно долго, наконец он становится слишком заметен, наместники боятся волнений, первосвященники потери доверия народа, и вот его решают убрать. Его распинают. И вот здесь-то, милостивый государь вы мой. Роман Алексеевич, происходит самое замечательное. Знаете ли вы, что такое шизофренический Schub? - Нет, не знаю, - проговорил Роман, с неприязнью слушая Клюгина. - Это попросту - приступ, наивысшая точка болезни, когда больной впадает в так называемое реактивное состояние, то есть просто совсем заходится. Вывести его из такого состояния могут или сильные лекарства, или сильная боль. Не так давно в наших сумасшедших домах бедных больных выводили из Schub'a простым способом. Им делали "мушку". То есть, взявши мокрое полотенце за оба конца, прижимали к макушке несчастного, а потом изо всех сил дергали. В результате у него снимался скальп с макушки, он терял сознание от боли и потом приходил в себя. Так вот. Для Христа такой "мушкой" было распятие на кресте. Страшная боль отрезвила его, вывела из Schub'a, и он произнес фразу, проливающую свет на всю его историю и подтверждающую мою правоту. "Почто меня оставил?" Вот что он спросил. Болезнь - вот что оставило его, дав на мгновение перед смертью трезвость ума. Если бы он и впрямь был сыном божьим - спросил бы он у отца подобную глупость? Schub кончился, ангелы и голоса исчезли. И умер по-человечески, в рассудке... Так-то. А вы мне - Христос воскресе, Андрей Викторович. Не воскресе. Не воскресе, голубчик...  постер к фильму «Почему рехнулся господин Р.?»Повидавшего всякого бывшего каторжанина-медика Клюгина ошибочно можно счесть голосом самого Сорокина, его аватаром, но и он в своей циничной карикатурности лишь шаблон, который как и остальные шаблоны будет вырублен в конце топором. В "Романе" нет какой-то интриги, захватывающего сюжета не из-за того, что Сорокину не хватило идей при написании романа, а потому что он отражает в себе даже не сюжеты классической русской литературы, нет, кое-что похуже - он отражает в себе "розововатные", насквозь вымученные и неинтересные сюжеты периода соцреализма. Не раз и не два во время чтения "Романа" я вспоминал неинтересный, в первую очередь да́вящий своей розововатностью и лишь затем - объёмом, роман Русский лес Леонида Леонова , который я не смог дочитать по той причине, что при всей его изысканности в плане мастерского использования автором русской речи от него веет кладбищем похлеще, чем от кладбищенских сюжетов Эдгара По . Именно это давящее чувство от пропитанного лицемерием внешне "доброго", идеального в моральном плане текста и создаёт Сорокин в романе, от чего под конец сам читатель, устав от постоянной экзальтации и неестественных восторженных эмоций его героев от всего подряд (от "смеха русского мужика", от "мудрости лапотной") будет хотеть, чтобы поскорее он закончился. Я не представляю себе читателя, который сможет прочесть эти 400 страниц текста и не бросить, при этом не зная, что случится в финале - парадоксально, но именно знание главного спойлера с лёгкостью позволило мне прочесть эту на самом деле неинтересную в отрыве от спойлера книгу, ведь я знал, что в финале воздастся, и ненавистная мне розовая вата будет пропущена через мясорубку. Сорокин-провокатор желает вызвать у читателя искреннее желание замочить всю эту деревенскую идиллию - в "Романе" он не метафорами или гиперболами показывает насквозь прогнившую лицемерием соцреалистическую прозу, а тем, что сам мимикрирует под неё, при этом не давая поводу читателю её критиковать, ведь как можно в здравом уме критиковать и сомневаться в почти дзен-буддийской бессознательной любви Романа к деревенской России, как можно желать уничтожить его глубокую любовь к Татьяне (на самом деле - безумную и карикатурную, но Сорокин на уровне текста, на уровне того, как он пишет, ни одного повода не даёт для того, чтобы уличить его в насмешке или в чём-то похуже, хотя при этом читатель отчётливо осознаёт маразм происходящего), которая постоянно, раздражительно для читателя повторяет "я жива тобою!" ещё пару дней назад неизвестному ей человеку, и как злопыхатель-критик может позволить себе усомниться в том, что "этот народ не может быть рабом"?

Прочитал первые несколько страниц - думал, нашел отличную книгу, глубокую, сильную, интригующую. Но - увы и ах. Довольно скоро я понял, что держу в руках совершенное извращение: несчетное количество жестоких и откровенно мерзких сцен: насилия, убийства, пошлость, которые, к тому же, не несут в себе ни грамма смысла.
В общем, ощущение от книги примерно такое: автор взял большой красивый фантик с чем-то внутри и с размаху шмякнул его об стену. Из фантика полезла куча говна, которую автор просто все больше и больше размазывал по стене. Вот в этом, кажется, и есть задумка: испачкать побольше страниц, всяким дерьмом.
+
Уже потом узнал, что это самое неудачное произведение Сорокина. И читавшие его люди, говорят, что есть вещи неплохие. Однако мое знакомство с ним началось с этой книги. И ей же закончилось. Такой вот отвратный привкус она оставляет, что больше пробовать не хочется

Даже не знаю, что сказать по поводу этой книги. Конечно, надо время от времени читать разное, главное только не слишком этим увлечься, потому что автор явно делает с читателями то, что делал некий его персонаж (док) с незадачливой беременной проводницей-шпионкой. А именно: он #$%^ наш мозг. Временами процесс бывает приятен, хотя и не до оргазма :)))

В этот раз Владимир Сорокин, кажется, даже перестарался: примерно 3/4 книги я читал и вообще не понимал, что происходит. Предыдущие его творения как-то более понятные были. Тут же я чувствовал себя полным идиотом почти до самого конца.
Я ожидаю от Владимира Сорокина подобных приколов, так что когда на меня начали пачками валиться непонятные слова, я заглянул в конец, потому что хорошо помню, что в "Голубом сале" есть словарь "китайского" языка. Словарь не обнаружился. И тут я в красках представил себе, как автор посмеивается издали и шепчет: "Ну что, поискал словарь, да?"

Короче говоря, изделие очень в стиле Владимира Сорокина, немного с примесью Пелевина.
В некотором роде смешная история. Смешная опять же в сорокинском смысле.

Тем, кто в раннем детстве не посещал детский сад, категорически не рекомендую: может стошнить. Ещё менее советую тем, кто трепетно относится к разным патриотическим символам. Не советую пионерам, комсомольцам, коммунистам, христианам и остальным любителям идеологий.

Да и вообще не знаю, кому это можно рекомендовать.
"Голубое сало" и "Теллурия", как мне кажется, гораздо лучше. Хотя и их никому не рекомендую. Если будете читать, на меня, пожалуйста, не ссылайтесь :)))

Интересно, что народ написал про эту книгу? Наверняка найдутся нетривиальные мысли.
Сейчас посмотрю.