Разврат, бывало, хладнокровный
Наукой славился любовной…
Вот уж действительно. Пока читала «Опасные связи», не раз ловила себя на ощущении озноба от холодного разврата, которым гордятся, который лелеют и возводят в ранг высшего достоинства для благородного господина или дамы двое главных то ли героев, то ли злодеев – виконт де Вальмон и маркиза де Мертей. Такой цинизм становится еще страшнее, когда его носители прекрасно вооружены – образованием, эрудицией, хитростью, умением заметать следы и напускать туман, изяществом манер и стиля.
Для них нет и не может быть ничего драгоценного, ничего святого – кроме своих удовольствий и собственного превосходства над людьми.
Роман в письмах, конечно, довольно условная форма. Хотя Шодерло де Лакло и умело переходит от наивного слога юной выпускницы монастырского пансиона к подруге, до двусмысленностей, припудренных гадостей и возбуждения ложных надежд в посланиях маркизы, - и все же многое остается нераскрытым, зыбким, обманчиво просто додумываемым. Действительно ли муж президентши де Турваль настолько пустое место, что о нем ничего не нужно говорить, кроме того, что он отсутствует? Но вот пара строк из письма довольно надежной госпожи де Розмонд – и уже немного сомневаешься в этом. Совершилось ли насилие или нет? Любила ли маркиза де Мертей хоть кого-то кроме себя, лицемерит ли она во всех письмах, следуя своим принципам, выработанным в девичестве, или иногда искреннее слово прокрадется мимо ее бдительного рассудка и расположится незамеченным на бумаге? Почему так слабоволен Вальмон (а как еще назвать человека, который из-за насмешек отказался от того, что было для него какое-то время самым интересным, если не сказать больше) и почему он не хочет попробовать новую возможность осмысленной жизни (оставим сейчас за скобками то, что и эта возможность не так уж хороша, но все же лучше, чем его привычная грязная лужа), которая ему выпадает в жизни, а держится за старый привычный разврат? Что случилось со здравым смыслом матерей и священников, что они толкают тех, за кого должны отвечать, прямо в объятия порока – исключительно из благих побуждений? Почему, наконец, столь блестяще образованные люди все свои силы тратят на интрижки и макание друг друга в … ? Если у маркизы де Мертей есть весьма серьезное по тем временам оправдание – уже то, что она рождена женщиной, закрывало ей почти все возможности для развития, то почему же наследник большого состояния блестящий с виду дворянин де Вальмон ничего лучше для себя не находит, чем соблазнять очередных дам или девиц. И почему этим двум образчикам аристократии не просто надо проводить время в интрижках (судя по многим письмам, это вполне обычное дело в свете), почему им обязательно надо после высмеять бывший предмет своей страсти, ославить, погубить? Что же они ищут и никак не находят? Они сначала высмеивают стойкость добродетели и гневаются на неподчиняющихся, а после так же высмеивают и презирают поддавшихся. Им должны – должны поддаться их чарам и одновременно должны быть чистыми и непорочными. Но получиться такое не может ни у кого. И тогда жертвы их обмана либо становятся сами искателями приключений, либо сходят с ума.
Что печально – автор не находит молодых людей или ровесников виконту и маркизе, которые могли бы им противостоять – как честные люди – и не поддаться хотя бы их чарам или шантажу. Кавалер Дансени, ухаживающий за юной девицей против воли ее матери, зная о предстоящем возлюбленной замужестве, и запутавшийся в сетях маркизы? Вот уж нет. Сесиль? Тут только подумаешь, чем эта девица отличается от Маугли – такое же знание о мире людей, как у Лягушонка. Госпожа де Турваль – добрая и мягкая, податливая душа, надеющаяся перевоспитать грешника? Самый светлый персонаж, во всяком случае судя по письмам, пожилая тетушка Вальмона – госпожа де Розмонд. Но ее юные годы уже давно позади, она может только дать советы, которыми никто не воспользуется, и посочувствовать больным. И хотя автор показывает, что торжество интриганов не вечно, никакой радости это читателям не доставит. Таланты людей потрачены на пустяки, и если отдельные люди могут быть разоблачены, осмеяны , уничтожены, то порок как часть общества торжествует вполне.
Что еще более печально – речь не только о восемнадцатом столетии. Эта непримиримость к чистоте, это навязчивое желание смутить, запутать, запугать, заставить, обмануть, высмеять, наклеить ярлык «несовременности», «ненужности»… Эти постоянные отступления – сначала примириться с одним, меньшим, злом, потом посмотрим снисходительно на другое, затем не найдем ничего предосудительного в третьем, а потом будем гордиться всеми последующими гадостями, устроим пышные празднования в честь своих прегрешений…