Сочинения в двух томах. Том 2

Не собираюсь петь очередные дифирамбы Антону Павловичу, хотя бы потому, что я их неоднократно уже исполнял. И все же, не могу не поражаться потрясающей ёмкости его произведений. "Дом с мезонином" по объему - рассказ, по форме - повесть, а по глубине и обширности поднимаемых вопросов и проблем - самый настоящий роман. Наверное, поэтому литературоведы до сих пор спорят - рассказ это или повесть, мне ближе вторая позиция, и я буду именовать произведение повестью, хотя, не будь оно столь миниатюрным, я бы рискнул определить его как роман. Однако, я понимаю, что для романа "Дому" не хватает многоплановости, но это еще больше подчеркивает невероятную ёмкость этого произведения.

Важное значение в повести имеет подзаголовок - "Рассказ художника". Художник понадобился Чехову, чтобы более ярко представить позицию человека, отстаивающего приоритет духовной деятельности, постоянного поиска правды и смысла жизни. И вся история показана глазами художника, видимо, поэтому в повести появляются очень обстоятельные и подробные описания природы, что в большинстве случаев совершенно не свойственно Чехову. Более того, рассказчик не просто художник, он - пейзажист, отсюда и тонкое чувствование натуры и поэтическое ощущение сменяемости времен года, сама описываемая ситуация, представленная читателю в качестве яркой и летней, на глазах начинает жухнуть, впитывая в себя осенние мотивы.

То, что рассказчик оказывается именно пейзажистом служит в какой-то степени нагнетанию главного конфликта повести - между ним и Лидой Волчаниновой. Девушка вообще не очень жалует художников и прочих "нахлебников", но, если бы главный герой писал картины, на которых изображал бы "народные нужды", возможно, она была бы готова с ним примириться, но пейзажист, какая от него польза для простых крестьян.

Противостояние между художником и Лидой составляет стержень повести. Лида - образец энергичной представительницы имущих классов, увлеченной просветительской деятельностью. Она всерьез размышляет об общественной пользе, пропагандирует теорию "малых дел", размышляет о прогрессе и о роли в этом процессе интеллигенции, и своей собственной в частности. Она до безумия серьезна во всех своих проявлениях, но излишняя серьезность без даже малейшей возможности для самоиронии, всегда отдает фальшью.

И художник, с его тонкой натурой, очень верно это почувствовал, но и Лида поняла, что он видит её глубже, чем другие, и, может быть, она сама. Это приводит к жесткому противостоянию, к полному неприятию рассказчика. А их напряженные и эмоциональные диалоги о народном быте, прогрессе и общественной пользе только подливают масла в огонь.

Художник носитель противоположного взгляда на положение вещей, который можно назвать созерцательным и даже, в какой-то степени, праздным. Он камня на камне не оставляет от обожаемой Лидой теории "малых дел", доказывая неэффективность и даже вредность, утверждая, что она способствует созданию новых поводов для труда.

Чехов не поддерживает позицию кого-либо из спорщиков, он, как всегда, остается в стороне. И все же, после выхода повести многие "прогрессивные" критики осуждали автора за пропаганду созерцательного подхода и уклонение от социальной борьбы, отождествив его с главным героем. Почему же так произошло? Наверное, потому что симпатии читателей оказывались на стороне художника, ведь в финале повести он становится жертвой произвола со стороны честной и правильной Лиды.

Но автор просто верно расставил акценты, тот, кто пытается активно воздействовать на жизнь - ею управляет, кто сосредоточен на наблюдении и восприятии, вынужден считаться с плодами деятельности деятельных. Лида проявила себя как "мелкий тиран", играющийся в благородство, но всерьез обеспокоенный только собственным тщеславием. Желание отомстить художнику и свести с ним счеты, не позволили ей даже задуматься о счастье младшей сестры, она - Лида - как всякая самоуверенная личность лучше других знает, что и кому нужно для счастья.

Женя, или Мисюсь, - младшая сестра - совсем иной типаж. Девушка тонкая, чувственная, открытая миру, ищущая красоты, в отличие от сестры не находящаяся в плену каких-либо догм. Её влечет поэзия, искусство, интересные личности. Именно созвучное восприятие красоты и стремления к ней, помогают главным героям лучше понять друг друга, способствует возникновению между ними чувства.

Чем-то Мисюсь напомнила мне другую литературную героиню - Наташу Ростову, есть что-то общее в их описаниях: тонкость, лёгкость, и... большой рот. Такая неожиданная деталь, но Чехов акцентирует на различии между сёстрами: у Лиды маленький рот, а у Мисюсь - большой. Не знаю как Антон Павлович относился в физиономике, но в этой псевдонауке маленький рот у женщины свидетельствует об обидчивости, неуступчивости и вредности, а большой о смелости и твердости.

В повести есть и автобиографические ноты, так в одном из писем Чехов сообщает, что у него самого когда-то была невеста, которую он называл Мисюсь. Этот пассаж является одной из неразгаданных загадок его биографии. А вот с образом художника есть большая вероятность, что прототипом послужил друг автора - Левитан, который гостил в подобном "доме с мезонином" у сестер Турчаниновых в Т-ской (Тверской) губернии.

Кстати, повесть недаром носит название "Дом с мезонином", потому как дом Волчаниновых служит неким символом непостоянного и ускользающего счастья, неким "потерянным раем", хранителем нереализованных иллюзий и посредником в любовных переживаниях. И как он дичает и наполняется духом осени, с распахнутыми дверьми и пустыми комнатами, когда "адмирал" Лида отсылает сестру с матерью в Пензу. И в конце повести дом как бы сливается со своей прекрасной обитательницей, превращаясь в символ потерянной любви. Хотя автор оставляет герою лучик надежды: "Мисюсь, где ты?" Но мы знаем, что он ничего не сделает для возвращения своего счастья.

В заключение хочу напомнить, что именно в этой повести прозвучала фраза, ставшая популярнейшим афоризмом, которую знают и повторяют практически все, а вот откуда она взялась знают немногие: "Хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на скатерть, а в том, что ты не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой".

Я написал уже семь сотен рецензий, но до сих пор боялся приближаться к чеховским пьесам по причине их необыкновенной сложности и неоднозначности, наличию многих смыслов и разнообразию акцентов. Но вот, час настал и я решил перейти Рубикон, жертвой моей попытки разобраться в чеховской драматургии стал "Дядя Ваня".

Сам Чехов определял пьесу, родившуюся из переделанного "Лешего", как комедию, снабдив её подзаголовком "Сцены из деревенской жизни", сегодня же принято считать её трагикомедией. На трагедию она, конечно же не тянет, нет необходимой для трагедии остроты конфликта, но зато на первый план выходит беспощадный трагизм повседневности.

Трагизм повседневности пронизывает практически каждое произведение позднего Чехова. Если рискнуть и попробовать определить основную идею, которая в той или иной степени присутствует в большинстве этих произведений, я бы назвал кризис интеллигенции. Именно неспособность русской интеллигенции рождать и генерировать новые идеи, её неумение обрести своего места в жизни, и ползучее и неумолимое перерождение в мещанство, становится предметом чеховского исследования.

Для меня "Дядя Ваня" тесно связан с другой чеховской пьесой - "Вишневым садом". В обоих этих произведениях мы видим переживающую кризис интеллигенцию, уходящее с исторической сцены дворянство. В обоих случаях речь идет о продаже имения, просто в "Дяде Ване" представлен первый акт назревающей исторической драмы, а в "Вишневом саде" - заключительный. В "Дяде Ване" имение только попытаются продать, в "Вишневом саде" доведут дело до логической развязки. Так что пока вишни в саду у дяди Вани только зреют...

Часто мне приходилось читать, что, дескать, Чехов хотел противопоставить бесцельности и паразитарности жизни одних героев - Серебряковых в частности, стремление к труду других - Астрова, Войницкого, Сони. Читателей, находящих в пьесе такую тему, видимо, сбивают с толку некоторые красивые фразы, произносимые доктором Астровым, но дело в том, что и Астров, и Войницкий, и та же самая Соня - такие же представители невнятно существующей интеллигенции, как и другие. Их идеалы обманчивы, их цели - миражи, их труд и служение - по большому счету бесплодно, они вовлечены в процесс существования и не могут вырваться из того заколдованного круга, в который ввергли их жизненные обстоятельства.

Всё возвращается на круги своя, потому что просто не может сбиться с заданной траектории. Даже осознание ложности служения и крушения идеалов, которое в качестве кризиса переживает добрый дядя Ваня, ни к чему не приводит, превращаясь в сумбурный фарс - два выстрела в профессора оказываются неудачными, а иначе и быть не могло, герои пьесы бесплодны - они не могут чего-то создать, они не могут и кого-то убить. Дядя Ваня и себя убить не сможет, вернув Астрову украденный у него морфий.

Поэтому снова возражу тем, кто видит в пьесе призыв к труду, Чехов, как мне кажется, крайне негативно относится к тяжелому труду, результаты которого уходят втуне, а сами "трудяги" не в состоянии вкусить плодов своих усилий - просто это их способ ходить по своей траектории замкнутого круга; профессор и Елена Андреевна прожигают добытые другими средства, это их стезя, а дядя Ваня и Соня создают эти средства, но не пользуются ими - это их стезя. И даже Астров, бывший Леший, ощущает бесплодность своих усилий, направленных на сохранение лесов, и все чаще прикладывается к бутылке, тоже скатываясь в лузу нищих духом мещан.

Могучим лейтмотивом звучит бесцельность и запрограммированность жизни, а вместе с ней и красоты. Той самой красоты, которая по замыслу другого нашего классика должна была спасти мир, но в чеховской пьесе и она оказывается бессильной, она увядает и чахнет. Две доминанты - физическая красота Елены Андреевны и духовная красота Сони - обе обречены; первая служит смущению мужской части действующих лиц, рождая в них слабые в энергетике своей проявления псевдолюбви, вторая, никем по сути не оцененная, обречена на истощение в пошлости повседневного равнодушия. Никто не оценит её самоотверженности ради других, так же, как не оценили самоотверженности дяди Вани, и её тоже ждет в будущем только опустошение и разочарование.

И Соня в заключительном своем монологе демонстрирует, что сама отлично понимает, что ничего хорошего ни её, ни дядю в этой жизни уже не ждёт, а "небо в алмазах" будет наградой только по ту сторону бытия. Проявление такого, по сути своей религиозного принятия жизненной доли ставит окончательный крест на творческом потенциале этих людей, они не способны привнести в этот мир какие-то изменения, они могут только бежать по заданному кругу.

Удивительным образом, Чехов завершает пьесу на библейской ноте, потому что Сонины надежды обрести счастье и отдых "за гробом", где Бог сжалится над ними, очень неоднозначно перекликается с сакраментальным: "Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное".

Главная насмешка эволюции над человеком: мы тратим годы, чтобы получить желаемое, а получив — понимаем, что хотели совершенно другого. Чехов в этом рассказе методично препарирует миф об «успешном успехе» своего времени. Он описывает, как человек выигрывает социальный джекпот в виде идеальной семьи и большого наследства, чтобы в итоге обнаружить себя на дне глубокой экзистенциальной ямы.

VR-шлем для провинциального учителя История начинается как классический ромком. Есть Никитин, есть Маня. Никитин влюблен, его мозг работает как кинопроектор, прокручивая кадры идеального будущего. На этой внутренней кинопленке всё вылизано до глянца: уютный дом, нежные взгляды, грациозная жена и вечное лето. Настоящая жизнь для него — это просто досадная помеха, отвлекающая от головного сеанса.

Но при всей этой слащавой одержимости Никитин до одури боится сделать следующий шаг. И дело тут не в банальной робости. Его парализует животный ужас: признаться вслух — значит отправить свой воздушный замок на краш-тест. Он боится не столько отказа Мани, сколько потери своей комфортной иллюзии.

Но вечно сидеть в бункере фантазий нельзя. Никитин решает отснять главную сцену своей жизни, расписав раскадровку до миллиметра: как он выведет Маню в сад, как упадет свет, с какой интонацией прозвучат слова. Естественно, реальность ломает его план об колено на первой же секунде. Никитин ловит «синий экран смерти», забывает текст и начинает лепить чистую отсебятину. И внезапно — джекпот. Искренняя нелепость оборачивается страстным поцелуем и абсолютным «да». Герой получает такую дозу дофамина, словно выпил цистерну Red Bull. Ощутив себя Брюсом Всемогущим, он вообще забывает про тормоза: идет прямиком к отцу Мани и выбивает у него согласие на свадьбу.

Спидран от новичка и слезы ветеранов Свадьба вскрывает первый системный баг местного общества. Старшая сестра Варя, устраивает истерику со слезами. Но это не слезы радости. Варя плачет, потому что жалеет себя: младшая сестра успешно выполнила квест «выйти замуж», а она так и осталась на полке ожидания. Она понимает, что ее срок годности на этом социальном рынке, возможно, уже истек.

Но Никитин на крыльях от Red Bull в упор не видит этих красных флагов. Будучи в прошлом небогатым сиротой, он с упоением ныряет в буржуазный рай. Ему достается нехилое наследство, огромный дом, сад, кошки, кухарка негритянка. Он наслаждается сытой жизнью, уверенный, что схватил Бога за бороду. Но счастье продолжалось недолго...

Скрипт завис, иллюзия рассыпалась Точкой невозврата становится пустяк. Проиграв в карты какую-то мелочь, Никитин слышит от собутыльника брошенную фразу: мол, деньги-то чужие, пришел на всё готовое. Альфонс! И это слово бьет его сильнее, чем любой проигрыш. Это удар под дых его достоинству. Он-то мнил себя героем, духовной личностью, почти поэтом! А зеркало показало ему обратное.

Пелена спадает. Никитин вдруг оглядывается и понимает, что превратился в декоративное растение в доме своей жены. Жизнь стала пугающе беззаботной. Раньше он был голодным, злым, пробивал стены — а теперь всё делает жена и прислуга. Он лишь создает жалкую видимость своей причастности. Для него больше нет вызовов. Обычная мещанская бытовуха сожрала его за полгода, пережевала и выплюнула в виде скучного, сытого обывателя, который в упор не видит реального мира за забором своей усадьбы.

Попил чаю — обязан жениться Финальный удар по психике наносит сама Маня. Узнав, что один из частых гостей её сестры уезжает навсегда, так и не сделав Варе предложение, Маня называет его «сволочью». Логика железобетонная: ходил в гости, пил чай, ел наши пироги — значит, обязан жениться!

Никитин впадает в ступор от этой бухгалтерии. Получается, любовь тут вообще ни при чем? Брак — это просто транзакция? Он экстраполирует эту бизнес-модель на себя и понимает страшное: Маня, возможно, никогда его и не любила. Ей просто нужно было закрыть социальный гештальт. У нее стояла цель — «выйти замуж», и Никитин просто оказался подходящим кандидатом, удачно закрывшим вакансию.

Вердикт: добившись всего, о чем мечтал, Никитин проваливается в черную депрессию. Теплый дом ощущается как склеп. Теперь его манит хаос — он хочет бежать подальше, сбросить настройки до заводских, снова ощутить нищету, боль, подвиги, лишь бы почувствовать себя живым. Он готов рвануть в Москву, подальше от этой липкой стабильности.

P.S. Мы вечно тоскуем по тому, чего у нас нет, и задыхаемся в том, что когда-то называли своим счастьем.