Проза поэта

- Жизнь не устраивает классов для приготовишек. С нас вечно спрашивают самое трудное. -(Мать).

Ты хотел заметить почти неизмеримое: как на полградуса подогревается чувство, чуть заметно колеблется почти не стесняемая воля, как неуловимо мутится желание, почти неразличимо расплываются краски доверия. Вот что тебе нужно было выяснить. В таких переходах и была теперь жизнь, наша жизнь, ускальзнувшая вовнутрь и запрятавшаяся так глубоко, что к ней почти не осталось подступа.

(Речь идёт об Ибсене).

Я не понимал ещё тогда славы, этого публичного разрушения возводимого здания, когда на строительную площадку, разнося камни, врывается толпа.

И его лицо -- знающее лицо. Крепкий узел туго стянутых чувств, сгущение музыки, упрямо порывающейся испариться. Лицо того, кому Господь преградил слух, не оставив ему иных тонов, кроме его собственных, чтобы не плутал среди торных и мутных шумов -- он, вместилище их протяженной прозрачности; чтобы в полном беззвучии ему отворялся мир, немой, незаконченный, прося зовершения в звуках.

(Речь идёт о Бетховене).

Завершитель мира! Как то, что беспечно, случайно падет на землю и воды дождем и, послушно законам природы, вновь поднимется, воспарит, образует свод неба, -- так и в тебе восходят все наши осадки, чтобы мир окутала музыка.

(Речь идёт о Бетховене).

Твоя музыка. Чтобы весь мир окутала, не только нас. Чтобы для тебя был сработан клавир в Фиваиде, и ангел подвел бы тебя к тоскующему инструменту сквозь горные цепи, где цари покоятся, и пустынники, и гетеры. И тотчас бы бросился ввысь и прочь, в страхе, что вот ты начнёшь.

(Речь идёт о Бетховене).

И ты бы взбурлил, бурный, неслыханный, возвращая вселенной то, что лишь ей под силу вместить. Суеверных бедуинов отшвырнуло бы вдаль, и купцы пали ниц, приникая к краям твоей взвихренной музыки. И одинокие скимни кружили бы в отдалении ночи, сами себя страшась, слушая ток своей крови. - (Речь идёт о Бетховене).

Думаешь, случайно написал Флобер своего "Легенду о святом Юлиане Милостивом"? Что, мне кажется, главное: вот решишься лечь к прокажённому, согреть его жаром влублённого сердца -- и это непременно обернётся добром.

Помнишь невероятное стихотворение Бодлера "Падаль"? Я, кажется, только теперь его понял. Кроме последней сторофы -- всё правда. Что ещё должен он был написать, когда над ним разразилось такое? Его дело было увидеть в ужасном, с виду отталкивающем -- сущее, единственно важное сущее.

Я в Париже. (...) Я поддался соблазнам, и следствием явились некоторые перемены, если не в моём характере, то по крайней мере в моём миросозерцании и уж во всяком случае в моём жизни. У меня выработалось совершенно иное понимание вещей, которое больше меня отъединяет от всех других, чем предидущий опыт. Преображённый мир. Новая жизнь, полная новых значений. Сейчас мне как раз несколько даже трудно оттого, что всё так ново. Я новичок в собственных обстоятельствах.

Ведь я видел в Пантеоне святую, одинокую святую, и крышу, и дверь, и лампаду, укромный круг света, а вдалеке спящий город, и реку, и лунный простор. Святая стережёт спящий город. Я расплакался.

И мать -- единственная, эту тишину отстранявшая когда-то в далёком детстве. Ты принимала её на себя, ты говорила: "Не бойся, это я". (...) ты оставляешь страшное позади, заслоняешь его собою; не как занавес, который ведь может оно приподнять и отдернуть. Нет, ты его обгоняешь, бросаясь на бедственный зов. Ты обгоняешь все, что ещё можно стрястись, верная только своей поспешности, вечному своему пути, лёту своей любви.
Сравнится ли с твоей властью власть повелителей мира?

Вы не знаете, что такое -- поэт? Варлен... Ничего не говорит? Решительно не припомните? Нет. Вы не выделили его среди тех, кого знали? Выделять вы не умеете, это известно.

Мне ведь ясно, что это отребье, не просто н ищие; да они и не нищие вовсе, тут надо делать различие. Они -- отбросы, кожура человеческая, сплюснутая судьбой.

Молчаливость, пожалуй, наша семейная черта.

Он не мог подавить радостную улыбку и улыбался всему: солнцу, деревьям.

Я боюсь. Против страха надо сразу принимать меры, едва он в тебе завёлся.

Улица стала вонять. Воняло, насколько я мог различить, йодоформом, чадом от жаренной картошки и страхом. (...) Вот так- то. Главное, что живёшь. Это главное.

Мне всегда было страшно, когда об умирающем говорили: он уже никого не узнает. Я воображал, как одинокое лицо отрывается от подушки и ищет, ищет знакомых вещей, прежде виденных вещей, – и вокруг ничего нет.