Замок

В буфете еще недавно прислуживала некая Фрида, я знаю ее только по имени,
с ней лично незнаком, да она меня и не интересует. Эта самая Фрида иногда
подавала пиво Кламму. Теперь там как будто прислуживает другая девушка.
Разумеется, эта замена, вероятно, никакого значения ни для кого не имеет,
а уж для Кламма и подавно. Но чем ответственнее работа -- а у Кламма работа,
конечно, наиболее ответственная, - тем меньше сил остается для сопротивления
внешним обстоятельствам, вследствие чего самое незначительное нарушение самых
незначительных привычек может серьезно помешать делу: малейшая перестановка
на письменном столе, устранение какого-нибудь давнишнего пятна, -- все это может очень помешать,
и тем более новая служанка. Разумеется, все это способно стать помехой для
кого-нибудь другого, но только не для Кламма, об этом и речи быть не может.
Однако мы обязаны настолько охранять покой Кламма, что даже те помехи,
которые для него таковыми не являются -- да и вообще для него, вероятно,
никаких помех не существует, -- мы должны устранять, если только нам
покажется, что они могли бы помешать. Не ради него, не ради его работы
устраняем мы эти помехи, но исключительно ради нас самих, ради очистки нашей
совести, ради нашего покоя.

"Все же, -- сказал он, --
считать эти жалобы совершенно законными тоже нельзя. Конечно, ночные допросы
нигде прямо не предписаны, так что если стараются их избегать, то никаких
инструкций не нарушают, но все обстоятельства: перегрузка работой, характер
занятий чиновников в Замке, затруднения с выездом, порядок, в соответствии с
которым допрос назначается лишь после тщательного расследования, но уж тогда
без промедления, -- все это, да и многое другое сделали ночные допросы
неизбежной необходимостью. Но коль скоро они стали необходимостью, то должен
вам сказать: это, хотя и косвенно, означает, что они вытекают из
предписаний, и жаловаться на ночные допросы значило бы -- тут я несколько
преувеличиваю, я и осмеливаюсь это высказать именно как преувеличение, --
это значило бы, в сущности, жаловаться на предписания.

в Деревне его с виду знают, кое-кто и видел, все о нем слышали, и
из этих встреч, из этих слухов, а также из всяких непроверенных косвенных
свидетельств создалось представление о Кламме, и в основном, наверно, оно
соответствует действительности. Но только в основном. Это представление
непрестанно меняется, наверно даже больше, чем меняется сама внешность
Кламма. Он выглядит совершенно иначе, когда появляется в Деревне, чем когда
оттуда уходит; иначе -- до того, как выпьет пива, и совсем иначе потом;
когда бодрствует -- иначе, чем когда спит; иначе -- в беседе, чем в
одиночестве, и, что, конечно, вполне понятно, он совсем иначе выглядит там
наверху, в Замке. Но даже в Деревне его описывают по-разному: по-разному
говорят о его росте, о манере держаться, о густоте его бороды, вот только
его платье все, к счастью, описывают одинаково -- он всегда носит один и тот
же черный длиннополый сюртук. Но в этих разногласиях ничего таинственного,
конечно, нет; и понятно, что разное впечатление создается в зависимости от
настроения в минуту встречи, от волнения, от бесчисленных степеней надежды
или отчаяния, в которых находится тот, кому, правда лишь на минуту, удается
видеть Кламма. Я тебе пересказываю только то, что мне так часто объяснял
Варнава, и, в общем, если человек лично и непосредственно не заинтересован,
то он на этом может успокоиться. Но мы успокоиться не можем -- для нас
жизненно важный вопрос: говорил ли Варнава с самим Кламмом или нет". "Для
меня тоже не меньше, чем для вас", -- сказал К., и они еще ближе
пододвинулись друг к другу на скамье.