Чудаки и зануды

Еще есть зануды. Этим вроде полегче. Но и скучнее.

Если ждешь хорошего, не жалей о потраченном времени.

«Мы все ис­пол­не­ны сил, о ко­то­рых знать не зна­ем, – про­дол­жал де­душ­ка. – Слов­но мо­ре, ки­ша­щее вся­ки­ми ди­ко­ви­на­ми – ры­бой и во­до­рос­ля­ми – и пол­ное дви­же­ния и жиз­ни. Осто­рож­ные за­ну­ды стро­ят ду­рац­кие мо­сти­ки че­рез эти за­га­доч­ные глу­би­ны, бо­ят­ся за­мо­чить бо­тин­ки – вдруг ис­пор­тят­ся. Мы же, чу­да­ки, пры­га­ем в по­ток и от­да­ем­ся на во­лю волн, нас несет те­че­ни­ем. Пусть это опас­но. Пусть на нас с ужа­сом и стра­хом смот­рят за­ну­ды.»

Хотя, на мой взгляд, новый дом ничем не лучше нынешнего – такая же помойка.

- Кто этот шут гороховый? - Дедушка кивнул на Ингве. - Что он тут делает?

• Это человек, которого я люблю, - объяснила мама. - А почему, сама не знаю.

Я настолько вошла в роль мальчишки, что едва не пристроилась рядом с Исаком у писсуара. Да только смекнула, что мои возможности ограничены.

— Грёза, — объяснил Ингве, когда я рассказала ему и маме о том, что увидела в стеклянном шаре. — Если долго смотреть в одну точку, то становишься словно загипнотизированный. В голове возникают всякие видения, как во сне. Понимаешь?

— Милый, ну как ты? — встревожено спросила мама, и голос у нее стал прежним, не как у нормальной матери.

— Ничего, — пискнул Ингве. — Скоро пройдет. Просто я немного боюсь высоты, у меня от нее голова кружится.

Она бороздила пол чудовищным блестящим пылесосом, который так ревел, что не давал разговаривать. Потом долго терла оконные стекла так, что они скрипели, словно моля о пощаде. Затем обмела паутину, сгребла в кучу грязную одежду, распаковала ящики и картонки, расставила по местам мебель, полила цветы, заварила чай и все это время была абсолютно невыносимой.

На обратном пути мы вдоволь посмеялись, вспоминая маму, незадачливого господина и его собаку, так охотно последовавшую за нами. На миг показалось, что все наладилось. Но веселье было недолгим. На обратном пути мы вдоволь посмеялись, вспоминая маму, незадачливого господина и его собаку, так охотно последовавшую за нами. На миг показалось, что все наладилось. Но веселье было недолгим.

Но я не собиралась прекращать, схватила ящик с обувью, зубной пастой и мылом и вывалила на нее. Туфли на высоком каблуке, туфли из змеиной кожи, золотые туфли, лодочки и сандалии посыпались градом. Я плакала и швыряла, швыряла…

— Да уймись ты, наконец! — испугалась мама. — Чего тебе надо?

— Мне нужна обычная нормальная мама, — простонала я, — а не такая, которая вечно все забывает.

Я слетела вниз по лестнице, едва не проломив ступеньки, пронеслась через кухню и свалила сложенные у стены коробки. От такого грохота и мертвый бы проснулся. Но мама спала, ворчание сменилось теперь тигриным рыком, при этом она безмятежно улыбалась во сне. Этого я стерпеть не могла: она еще и улыбается!

Мама в туфлях на тонких, как ножи, каблуках и в нелепой огромной шляпе, на которой позвякивала уйма стеклянных бусин, свисавших с полей, словно вуаль, наслаждалась шумной компанией. А я держалась в стороне. Дурацкая затея. Чего ради приглашать всех этих людей, с которыми мы прежде были едва знакомы, а теперь и вовсе собираемся навсегда расстаться?

В шубе она была здорово похожа на героиню какого-нибудь русского фильма. Пыль клубилась вокруг нее, словно снежная буря в сибирской тундре.

— В чем дело? — заворчала она из-под шубы. — Нельзя ли потише?

— Просто решила отпраздновать свой день рождения, — сказала я. — Вот торт принесла, угощайся, если хочешь.

Последние звуки, лёгкие ка пух одуванчика, летели над вереском, над водой и устремлялись к небу.

"Всё же в вечном спектакле жизни мальчишкам надо играть мальчишек, а девчонкам девчонок.

Таков уж род человеческий, все в нем перемешано: блаженные и недотепы, чудаки и зануды.

Ничего не происходило, и это было замечательно. Демоны, видимо, взяли отгул. Им ведь тоже требуется отдых.