«Заниматься музыкой, не сочиняя ее, мне скучно»
«Он понял также, что правит этим миром импресарио - человек невежественный или умный, эгоистичный или великодушный, смелый или нерешительный, человек, от которого зависит художественная жизнь эпохи, но для которого талант артиста измеряется прежде всего кассовым сбором, получаемым театром, когда идут его оперы.»
Винченцо Беллини - очередная жертва стремления человеческого, закрепить в памяти определенный исторический этап путем распятия на жертвенном алтаре таланта молодого гения. Беллини мог бы стать гением, если бы из него не выжали душу, не позволив творить, а лишь разрешив выполнять безостановочно черновые заказы. А ведь он начал писать музыку по велению своей души с пятилетнего возраста. Но, на его беду, когда ему было уже почти двадцать, то начались игры в пресловутую «конституцию для народа», народ Неаполя, якобы, радовался свержению династии Бурбонов и требовал демократии. Появляются карбонарии, требовавшие не просто демократическую конституцию, а конституцию аки в Испании. Беллини попадает в этот круговорот. Его, под видом обучения, заставляют написать около четырехсот сольфеджио. Он становится почти-что музыкальным рабом, но в душе мечтает творить музыку для души, для красоты, а не для популяризации сомнительных идей. Он даже готов заплатить за это годами своей жизни.
«Как я был бы счастлив, - продолжал Беллини, - если б мне удалось написать нежную и волнующую мелодию, которая хоть немного походила бы на одну из этих!» И с чувством, идущим от самого сердца, произнес: «Я так хочу этого, что, сочинив такую музыку, был бы рад умереть хоть совсем молодым, как бедный Перголези».
Но это все теоретически. На деле же у него не хватает силы духа порвать с заколдованным кругом. Беллини выполняет заказы, рассчитанные на промывку мозгов публике. Все замечают влияние музыки Россини на творчество Беллини. Замечают несмотря на то, что «какие-то типичные россиниевские приемы, которые он перенял» Беллини пытался максимально замаскировать в своих операх. Но замаскировать это было так же невозможно, как не заметить юношей, исполнявших женские партии в его операх. Уже было решено, что Беллини должен умереть молодым. Его первой оперой, якобы, становится для истории та самая, на последней странице партитуры которой начертано: «Конец драмы, сиречь стряпни». Он ли это писал, или кто-нибудь другой - не важно. Историки и биографы сошлись на том, что фраза эта действительно существует. И баста! Эта опера стряпня служит пропуском для Беллини в рай заказов. Ему предлагают сочинить торжественную мессу для хора и оркестра для церкви. Душу его забирает даже не дьявол, а импресарио. Пишут его портрет, «но в портрете этом мало сходства, и Беллини никогда не вспоминал о нем». И вот уже человек с портрета, совсем не похожий на Беллини, получает право на постановку своих произведений в Ла Скала.
«Для миланцев Ла Скала был огромной гостиной с шестью ярусами лож вместо стен, а партер с немногочисленными креслами был залом, по которому публика разгуливала, как по площади. Даже при поднятом занавесе зрители расхаживали по партеру, а в ложах разговаривали, играли в карты, ужинали, иногда даже слушали музыку, особенно если ее исполняли хорошие певцы.»
Контракт ему предложит тот самый человек, который позднее будет опекать Верди. Но пока до Верди еще далеко, Беллини, по легенде, пересекается с Россини. Тот милостиво признает Беллини и дает емкую, но точную характеристику юному композитору:
«Я понял по вашим произведениям, что вы начинаете так, как другие заканчивают!»
Беллини получает те контракты, от которых отказываются другие композиторы. Читая о том, какими операми пичкали публику, вызывает удивление не тот факт, что некоторые композиторы отказывались от контрактов, а удивляет согласие Беллини творить нечто на потребу театральным маклерам. Партии девушек, почему-то исполнялись юношами, а партия Ромео, например, исполнялась девушкой. Вдобавок, всякий уважающий себя тенор должен был петь по крайней мере столько же, сколько сопрано. Это превращало оперу в некую бессмыслицу. Впрочем, и современное искусство имеет мало общего со здравым смыслом. Беллини творит на тему творчества вездесущего Гюго. В награду он получает право побывать в Париже. Там его допускают в высший аристократический салон. Где уже пасется и сам Гейне. И вот там-то, в этом аристократическом клубе, именно Гейне начинает твердить мантру о том, что Беллини должен скоро умереть. Впрочем, запугать Беллини было легко - он очень боялся смерти. ( А как же версия о желании умереть молодым, в обмен на написание вечного произведения?). Гейне в данной книге предстает вовсе эдакой конченой сволочью. Опять же, если все это правда.
«А Беллини, - продолжает Гейне, - и в самом деле был добрым, милым, большим ребенком: иногда, пожалуй, несколько высокомерным, но стоило только напомнить ему о предстоящей близкой смерти, как он тотчас становился кротким, послушным и спешил двумя выставленными вперед пальцами - указательным и мизинцем - сотворить знак заклинания»
Пускают слух о какой-то ужасно опасной болезни. Слух подхватывают все друзья и знакомые Беллини. Описание у болезни почти что в точности повторяет описания «Коронавируса». Настаивают на изоляции Беллини от общества.
«Хотя врач, лечивший Беллини и навещавший его каждый день, уверял, что речь идет о болезни, которая развивается нормально, однако они так и не знали точно, о какой же конкретной болезни он говорит, почему нужно держать больного в такой строгой изоляции.»
Ах да, лечили Беллини лошадиными дозами слабительного. Ну, просто прививок тогда еще таких «классных», как «Пфайзер», например, не было. Естественно, что без прививки Беллини умирает. Его с почестями хоронят. На его родине даже устраивают повторные похороны. С пустым гробом.
«Такие похороны с пустым гробом устраиваются в Италии как дань памяти особо уважаемым людям.»
А актеры в операх начинают выступать в масках. Но не все. И это плохо... Ибо масочный режим никто не отменял. И не отменит. Аминь!
5 понравилось
