В своем углу

Забытая русская проза. Такая шикарная, светлая, полнокровная. Это Сергей Дурылин, человек, которому нужно было родится в иное время... Но случилось как случилось. На его Тихие яблони я наткнулась случайно, а начав читать, пропала... Это великолепно, благостно, с той тишайшей радостью бытия, которую на моей памяти удалось изобразить словами так проникновенно лишь Дурылину. И "В своем углу" взяла читать уже осознано, в желании вновь погрузиться в это трепетное ощущение, невероятное, нежное, восхитительно свежее. Как это ему удается? Такая нелегкая судьба и такая светлая душа, переплавленная в тексты. Цинизм умирает в зародыше, возрождая нечто трепетное. "В своем углу" проза автобиографичная, текст строится в форме воспоминаний, а потому дополнение "Как жила и чем дышала старая Москва" очень уместно. П.С. Для тех, кто как и я, хотел бы разобраться, есть ли разница в книгах автора, "В своем углу" и Сергей Дурылин - В родном углу. Как жила и чем дышала старая Москва , одинаковы ли они по содержанию. Хочу сказать, что требуется литературное расследование, ибо сразу не разберешь. Я нашла 2 издания. В одном "В родном углу" включает три больших раздела и несколько послесловий. В другом "В своем углу" включает вышеприведенные разделы (названо это все "В родном углу") и.. та-дам еще одну часть, состоящую из нескольких тетрадей воспоминаний и украшенную фотографиями и названную "В своем углу". Так что я запуталась, какое название более полное по названию и только послесловие помогло: "В родном углу" это воспоминания о детстве и семье (3 главы), "В своем углу" это записки, которые автор вел в ссылке, размышления обо всем.

Я родился в городе, но, не выходя из него, я вырос в усадьбе. Усадьба эта давным-давно «приказала долго жить», как говаривали о покойниках.

Автор, как водится в автобиографиях, начинает с детства, но описывает его с позиции уже состоявшегося взрослого, который рассказывает о запомнившемся, о настроении, о быте. Характерно, что реплики, указание на те или иные звуки, выкрикивавшие на улицах название продуктов, действительно будто бы взаправду помещают вас на те самые улочки в тот гомон. Яблоки, бублики, орехи, клюква... Эх... Свежая пресса... И как не погрузиться, когда тебе дарят цельное ощущение, тишину гармонии и нотную грамоту дореволюционной почти детской наивности?

Эту елоховскую тишину — до революции 1905 года — нарушал «лишь гул Господней непогоды да звон святых колоколов». Да и как не быть этой тишине, когда ее питомником, как всюду, была здесь природа?

Нежная элегия, такое стародавнее слово, ностальгия и тянущая боль по утраченному благополучию непреложности, так, наверное, можно охарактеризовать настроение автора. Благополучие не в смысле благоустроенность или богатство, а отсутствие социальных неприятностей, стабильность спокойного бытия, радость размеренной жизни. Про тишину у него там особо прописано, и эти маленькие штрихи только дополняют потребности души в этом:

Нет, и «зелено вино» не нарушало в Плетешках тишины. А временами переулок становился еще тише: перед чьим-нибудь домом булыжную мостовую от тротуара до тротуара густо устилали соломой. Это означало, что в доме есть тяжелобольной и нуждается в особом покое.

Подробное описание дома, где проведено детство, с акцентами на богомольность, на признаки незыблемости тогдашнего порядка показывает радость от встречи автора с этими воспоминаниями.

Я не могу описывать детской. Это была не комната, это был для нас целый мир...Это был целый мир — прекрасный, полный мир. Его нельзя описывать. В него можешь лишь войти на миг — войти в то редкое мгновенье, когда с такой особливой правдой звучат слова поэта: О, память сердца! Ты сильней Рассудка памяти печальной

Мещанский быт, без оценки свысока, твёрдая основа тогдашнего существования, патриархальный, немного домостроевский, несомненно романтизированный, но такой убедительно желаемый.

Старый дом, двор, сад в тихих Плетешках, в нешумном Елохове — все это теперь не более как пепелище, то есть меньше чем развалины того, что было когда-то: это пепел былого. Но это печальное, хотя и шумное пепелище — для меня— родное пепелище.

Но что я все про ощущения и вещи, автор таким описаниям декораций посвятил лишь первую часть, во второй он погрузился в воспоминания о самих близких. Там и про маму, и про бабушку, прабабушку, отца, нежно, деликатно и с глубочайшим уважением и любовью. Для его родителей это был второй брак, оба были вдовцами, у мамы дети "пошли" только в этом браке. И черт возьми, само решение на такой шаг сейчас бы мало кто принял:

Отец был вдов, на двадцать лет старше ее. Она шла за него не по любви и знала только о нем, что идет за честного и доброго человека. Но шла на огромную, по нынешнему суждению, анекдотически огромную семью: у отца было одиннадцать детей....В первом браке у мамы не было детей. Во втором пошли дети — пятеро мальчиков.

И все это надо было организовать, накормить, напоить, позаботится и в будни и в праздники. И не только же свою семью, но и дворню, родственников, приходящих гостей деревенских, знакомых -незнакомых. Роту солдат наверное и то проще обустроить...

Жизнь в новой семье была для матери буднями, длившимися четырнадцать лет. Это был сплошной ее рабочий день

На мой взгляд, это самая пронзительная и личная часть. Как горек был плод отцовского финала. Третья посвящена тому образованию, которое получил Дурылин, и тем людям, которые на него в этом плане оказали влияние. Далее про дополнительный раздел, полный тетрадей с воспоминаниями и фотографиями. Он про известных людей, с которыми общался Дурылин (какие-то прямо на слуху и максимально известны и сейчас, тот же Горький, какие-то нет, в забвении), про случаи и откровения бытия, про литературные разборы и рассуждения, про жизнь вообще.

Я давно знал, что самое сильное на земле — элементарное. Но я еще не знал, до чего оно удушливо. Воздух весь выкачан. Дышать нечем. Бежать за воздухом некуда. «Дыханье множит муки».

Тут текст более фрагментарный, обрывочный, по-настоящему лично-дневниковый.

Какое наслаждение покупать книги. Покупаешь целый мир, ‘особый, никак на другой не похожий, и можно выбирать эти миры — тот взять, а этот не брать.

Эта книга - "маст хев" моей бумажной библиотеки, теперь не успокоюсь, пока не заполучу ее на полку, это тот особый мир, который приносит умиротворение.

Замечательная книга! Теплая, домашняя, хлебосольная, если можно так отозваться о книге. Такая, какой и была старая Москва. Дореволюционная. Когда люди знали что такое отчий дом не по книгам, а по рождению. Когда родители были матушками и батюшками (хотя, автор называл их мамаша и папаша - но это любя), а не предками, а дети были чадами, а не спиногрызами. Эта книга о времени, когда честное слово было не простым звуком, а имело вес, оно не нуждалось в заверении нотариусом. Автор со знание, со вкусом, с любовью рассказывает о своем городе, о своей семье. И так хочется найти машину времени и отправиться в то время, когда хлеб был вкусным, товары добротными, люди приветливыми и честными, а Москва белокаменной.