Поэзия социалистических стран Европы

Витезлав Незвал (Чехословакия) «С БОГОМ — И ПЛАТОЧЕК»

С богом! Ну что ж, как ни странно, мы оба не плачем.
Да, всё было прекрасно. И больше об этом ни слова.
С богом! И если мы даже свиданье назначим,
Мы придём не для нас — для другой и другого.
С богом! Пришла и ушла — как перемена погоды.
Погребального звона не надо — меня уж не раз погребали.
Поцелуй, и платочек, и долгий гудок парохода,
Три-четыре улыбки… И встретимся снова едва ли.
С богом! Без слов — мы и так их сказали с избытком,
О тебе моя память пусть будет простой, как забота,
Как платочек наивной, доверчивой, как открытка,
И немножко поблекшей, как старая позолота.
С богом! И только не лги, что меня полюбила
Больше всех остальных… Всё же легче нам будет в разлуке.
Пусть что будет — то будет, что было — то было.
И тобою, и мной к новым судьбам протянуты руки.
С богом! Ну что ж! В самом деле! Ну да, в самом деле.
Мы не лжём, как врачи у постели смертельно больного,
Разве мы бы прощались, если б встретиться снова хотели?
Ну и с богом! И с богом!.. И больше об этом ни слова!

Николае Лабиш «ТАНЕЦ» (перевод Юнны Мориц)

Эта осень меня погрузила в серебряный дым.
Эта осень во мне закружила багровые листья,
Мы танцуем свой медленный танец, кончается день,
И качается тень, и мерцают осенние мысли.
С чёрной скрипки на зеркало капает чёрная кровь,
И ни звука, ни ропота. Вот наступило смиренье.
Я прошу об одном: протяни на прощание вновь
Две прозрачных руки уходящего в небо мгновенья.
У тебя безупречны глаза. Под моими — круги.
Мы танцуем свой медленный-медленный танец осенний.
О, печалью какой обозначены эти шаги!
Так печалится ветер, срывающий листья с растений.
На рассвете, наверно, расстанемся молча навек.
Ты увидишь деревья, как будто сквозь толщу стакана.
И на голой земле, опечаленный, как человек,
Будет молча кружиться серебряный стебель тумана.
Ты со мной переступишь в молчанье осенний порог,
Так безмолвно, как я погребал и оплакивал чувство.
Будет ветер трубить над равниной в неистовый рог,
Собирать облака в ледяное, бездонное русло.
Я пойду и шаги погашу в сероватом песке,
И каштаны меня оградят, словно спичку в ладони.
Я уйду, унося, как последнюю пулю в виске,
Угрызения совести, бедной, как трус при погоне.

Стефан Хермлин «БАЛЛАДА О ДАМЕ НАДЕЖДЕ»

Хозяйка сна, подруга эшафота,
Предсмертный хрип, весёлая сестра
Голодных толп, наркоз, полудремота,
Сиделка возле смертного одра,
Последний хворост в пламени костра;
Когда сердца дрожат в ознобе страха
(Чадит заря, а на рассвете — плаха),
Тогда деревенеющий язык
Зовёт тебя, магическая пряха,
Надежда — королева горемык.

В дремучем мире дьяволов и змей
Ты призрачна, светла и невесома.
Прислушалась ты к жалобе моей:
Двенадцать бьёт... Полночная истома...
Я за тобой из города, из дома
В багровую безбрежность побреду.
Прости... Ты знаешь: я попал в беду,
Распят и колесован... В смертный миг
Приди, прильни ко мне... В жару, в бреду...
Надежда — королева горемык.

Ты в жажде — утоление желанья,
Ключ — пред тобой раскроется стена.
Святая смесь предчувствия и знанья.
Убита вера, правда казнена.
Ты ненавидишь, ты любви полна.
Ты, нищенка, гонимая жестоко,
Вдруг вспыхнешь красным заревом с востока,
И будит спящих петушиный крик.
То пропадёшь, то вынырнешь до срока,
Надежда — королева горемык.

Посылка.
Тебе мы служим верно, без упрёка.
Ты — лёд и пламень. Ты горишь высоко.
Ты — прошлое. Ты — будущего лик.
Ручей, в пустыне спрятанный глубоко.
Надежда — королева горемык.

Павол Горов (Чехословакия)
ПОСЛЕ СТОЛЬКИХ ЛЕТ

И, понимаешь, после стольких лет
мы у знакомых встретились случайно, —
как поступают в случае таком?
И был твоих очей так робок свет,
как будто в нас заговорила тайна,
что целый век спала на дне морском!
И я гляжу в твои глаза, растроган,
а в них блеснула тайная слеза...
Боль или нежность мы несём подругам?
Мне хочется спросить тебя о многом,
Но мы молчим, а говорят глаза,
мы счастливы наедине друг с другом.
Я никогда не уверял: люблю.
Ты о любви мне тоже не шептала,
вот так я и не стал твоей судьбой!
Я поздних сожалений не терплю,
и всё же мне подумалось устало,
что в жизни разминулись мы с тобой.
И никогда не обнимал тебя я,
хотя об этом я с тоской подчас
мечтал... Быть может, мы друг друга спросим,
что делать? Белых паутинок стая
вплетётся в кудри... Не щадило нас
земное время. На пороге осень.
Я славлю потаённую слезу,
что светится в твоём пугливом взоре:
так говорит безмолвная душа.
Нас вихрь сгибал, как тонкую лозу,
и сединой нас увенчало горе,
но жизнь невыразимо хороша.
Позволь же выпить за твоё здоровье,
ну, и прощай, мой ангел золотой,
в чьём сердце к жизни пробудилась тайна!
Любовь молчит. Не терпит суесловья.
Прощай... Что, если с прежней теплотой
ещё хоть раз мы встретимся — случайно?!

Мирослав Флориан «ДИФИРАМБ»

Прага окроплённая золотым дождём
я блуждаю по тебе как шмель
отяжелевший от пыльцы и неспособный взлететь
не могу оторваться от твоих щедрых поцелуев
от парикмахерской стрижки твоих садов

Ты вся плотина
в которой весна убыстряет теченье
и разбрасывает радужные искры
над остолбеневшими автомобилями
из-под капотов которых
вырвались лошади
трясут гривами и знакомятся
очаровательно смущаясь

О Прага с зелёным румянцем
как мне писать стихи
когда на моём карандаше распускаются почки

Александру Тома (Румыния) «СКИТАЛЕЦ»

Когда в твои шатры приходит гость,
Встречай добром: ему дай хлеба, соли,
На раны воду лей, цели от боли,
Но ты его расспрашивать не смей,
Куда идёт, явился он отколе.

Зачем тебе о месте слышать том,
Что, верно, скрыли времени туманы,
Где он познал бесчестье и обманы...
Твоим словам не надо растравлять
Целимые твоей водою раны.

И для чего напоминать ему
О призраке какой-то страшной цели,
Он тащится и так уж еле-еле,
Пустыня за плечом, надежды нет
И силы нет в кровоточащем теле.

Так дай же гостю хлеба и воды,
Скиталец он бездомный и гонимый.
Не спрашивай и лист, летящий мимо,
О ветке, на которой он блистал,
И о судьбе его неотвратимой.

АДАМ

Невзирая на то, что живет он в раю,
озабочен весьма был Адам и печален,
потому что не знал он,
чего ему тут не хватает.

Тогда бог сотворил ему Еву,
взяв ребро у Адама.
Это чудо Адаму понравилось так,
что он в ту же секунду
стал ощупывать следующее ребро,
ощущая, как сладостно поражены его пальцы
нежной грудью упругой
и прелестью бедер, округлых,
словно контуры нотных значков.
Так явилась пред ним его новая Ева.
В этот миг она красила губы как раз,
перед зеркалом стоя.
«Что поделаешь, жизнь такова!» –
так вздохнул наш Адам
и еще сотворил одну Еву,
и еще, и еще...
Чуть лишь только официальная Ева
отвернется на миг
или мирру и ладан на рынок пойдет покупать –
он опять извлекал себе новую Еву
из межреберного гарема.

Бог заметил
разнузданно-наглое творчество это,
и призвал он Адама к себе,
обругал его крепко
и выгнал из рая
за приверженность к сюрреализму.

Марин Сореску