Цитаты из книги Поэзия социалистических стран Европы

Витезлав Незвал (Чехословакия) «С БОГОМ — И ПЛАТОЧЕК»

С богом! Ну что ж, как ни странно, мы оба не плачем. Да, всё было прекрасно. И больше об этом ни слова. С богом! И если мы даже свиданье назначим, Мы придём не для нас — для другой и другого. С богом! Пришла и ушла — как перемена погоды. Погребального звона не надо — меня уж не раз погребали. Поцелуй, и платочек, и долгий гудок парохода, Три-четыре улыбки… И встретимся снова едва ли. С богом! Без слов — мы и так их сказали с избытком, О тебе моя память пусть будет простой, как забота, Как платочек наивной, доверчивой, как открытка, И немножко поблекшей, как старая позолота. С богом! И только не лги, что меня полюбила Больше всех остальных… Всё же легче нам будет в разлуке. Пусть что будет — то будет, что было — то было. И тобою, и мной к новым судьбам протянуты руки. С богом! Ну что ж! В самом деле! Ну да, в самом деле. Мы не лжём, как врачи у постели смертельно больного, Разве мы бы прощались, если б встретиться снова хотели? Ну и с богом! И с богом!.. И больше об этом ни слова!

Николае Лабиш «ТАНЕЦ» (перевод Юнны Мориц)

Эта осень меня погрузила в серебряный дым. Эта осень во мне закружила багровые листья, Мы танцуем свой медленный танец, кончается день, И качается тень, и мерцают осенние мысли. С чёрной скрипки на зеркало капает чёрная кровь, И ни звука, ни ропота. Вот наступило смиренье. Я прошу об одном: протяни на прощание вновь Две прозрачных руки уходящего в небо мгновенья. У тебя безупречны глаза. Под моими — круги. Мы танцуем свой медленный-медленный танец осенний. О, печалью какой обозначены эти шаги! Так печалится ветер, срывающий листья с растений. На рассвете, наверно, расстанемся молча навек. Ты увидишь деревья, как будто сквозь толщу стакана. И на голой земле, опечаленный, как человек, Будет молча кружиться серебряный стебель тумана. Ты со мной переступишь в молчанье осенний порог, Так безмолвно, как я погребал и оплакивал чувство. Будет ветер трубить над равниной в неистовый рог, Собирать облака в ледяное, бездонное русло. Я пойду и шаги погашу в сероватом песке, И каштаны меня оградят, словно спичку в ладони. Я уйду, унося, как последнюю пулю в виске, Угрызения совести, бедной, как трус при погоне.

Стефан Хермлин «БАЛЛАДА О ДАМЕ НАДЕЖДЕ»

Хозяйка сна, подруга эшафота, Предсмертный хрип, весёлая сестра Голодных толп, наркоз, полудремота, Сиделка возле смертного одра, Последний хворост в пламени костра; Когда сердца дрожат в ознобе страха (Чадит заря, а на рассвете — плаха), Тогда деревенеющий язык Зовёт тебя, магическая пряха, Надежда — королева горемык.

В дремучем мире дьяволов и змей Ты призрачна, светла и невесома. Прислушалась ты к жалобе моей: Двенадцать бьёт... Полночная истома... Я за тобой из города, из дома В багровую безбрежность побреду. Прости... Ты знаешь: я попал в беду, Распят и колесован... В смертный миг Приди, прильни ко мне... В жару, в бреду... Надежда — королева горемык.

Ты в жажде — утоление желанья, Ключ — пред тобой раскроется стена. Святая смесь предчувствия и знанья. Убита вера, правда казнена. Ты ненавидишь, ты любви полна. Ты, нищенка, гонимая жестоко, Вдруг вспыхнешь красным заревом с востока, И будит спящих петушиный крик. То пропадёшь, то вынырнешь до срока, Надежда — королева горемык.

Посылка. Тебе мы служим верно, без упрёка. Ты — лёд и пламень. Ты горишь высоко. Ты — прошлое. Ты — будущего лик. Ручей, в пустыне спрятанный глубоко. Надежда — королева горемык.

Павол Горов (Чехословакия) ПОСЛЕ СТОЛЬКИХ ЛЕТ

И, понимаешь, после стольких лет мы у знакомых встретились случайно, — как поступают в случае таком? И был твоих очей так робок свет, как будто в нас заговорила тайна, что целый век спала на дне морском! И я гляжу в твои глаза, растроган, а в них блеснула тайная слеза... Боль или нежность мы несём подругам? Мне хочется спросить тебя о многом, Но мы молчим, а говорят глаза, мы счастливы наедине друг с другом. Я никогда не уверял: люблю. Ты о любви мне тоже не шептала, вот так я и не стал твоей судьбой! Я поздних сожалений не терплю, и всё же мне подумалось устало, что в жизни разминулись мы с тобой. И никогда не обнимал тебя я, хотя об этом я с тоской подчас мечтал... Быть может, мы друг друга спросим, что делать? Белых паутинок стая вплетётся в кудри... Не щадило нас земное время. На пороге осень. Я славлю потаённую слезу, что светится в твоём пугливом взоре: так говорит безмолвная душа. Нас вихрь сгибал, как тонкую лозу, и сединой нас увенчало горе, но жизнь невыразимо хороша. Позволь же выпить за твоё здоровье, ну, и прощай, мой ангел золотой, в чьём сердце к жизни пробудилась тайна! Любовь молчит. Не терпит суесловья. Прощай... Что, если с прежней теплотой ещё хоть раз мы встретимся — случайно?!

Мирослав Флориан «ДИФИРАМБ»

Прага окроплённая золотым дождём я блуждаю по тебе как шмель отяжелевший от пыльцы и неспособный взлететь не могу оторваться от твоих щедрых поцелуев от парикмахерской стрижки твоих садов

Ты вся плотина в которой весна убыстряет теченье и разбрасывает радужные искры над остолбеневшими автомобилями из-под капотов которых вырвались лошади трясут гривами и знакомятся очаровательно смущаясь

О Прага с зелёным румянцем как мне писать стихи когда на моём карандаше распускаются почки

Александру Тома (Румыния) «СКИТАЛЕЦ»

Когда в твои шатры приходит гость, Встречай добром: ему дай хлеба, соли, На раны воду лей, цели от боли, Но ты его расспрашивать не смей, Куда идёт, явился он отколе.

Зачем тебе о месте слышать том, Что, верно, скрыли времени туманы, Где он познал бесчестье и обманы... Твоим словам не надо растравлять Целимые твоей водою раны.

И для чего напоминать ему О призраке какой-то страшной цели, Он тащится и так уж еле-еле, Пустыня за плечом, надежды нет И силы нет в кровоточащем теле.

Так дай же гостю хлеба и воды, Скиталец он бездомный и гонимый. Не спрашивай и лист, летящий мимо, О ветке, на которой он блистал, И о судьбе его неотвратимой.

АДАМ Невзирая на то, что живет он в раю, озабочен весьма был Адам и печален, потому что не знал он, чего ему тут не хватает. Тогда бог сотворил ему Еву, взяв ребро у Адама. Это чудо Адаму понравилось так, что он в ту же секунду стал ощупывать следующее ребро, ощущая, как сладостно поражены его пальцы нежной грудью упругой и прелестью бедер, округлых, словно контуры нотных значков. Так явилась пред ним его новая Ева. В этот миг она красила губы как раз, перед зеркалом стоя. «Что поделаешь, жизнь такова!» – так вздохнул наш Адам и еще сотворил одну Еву, и еще, и еще... Чуть лишь только официальная Ева отвернется на миг или мирру и ладан на рынок пойдет покупать – он опять извлекал себе новую Еву из межреберного гарема.

Бог заметил разнузданно-наглое творчество это, и призвал он Адама к себе, обругал его крепко и выгнал из рая за приверженность к сюрреализму. Марин Сореску