Волшебная гора. В двух томах. Том 1

Дитя цивилизации, с рождения далекое и чуждое этой стихии, куда острее воспринимает её величие, нежели угрюмый сын природы, с малых ногтей с нею связанный, привыкший к её будничной близости. Этому неведома благоговейная робость, с которою тот, высоко вскинув брови, предстаёт перед ней, робость, собственно определяющая все его чувства, всё отношение к природе и заставляющая его навек сохранить в душе благочестивый трепет и боязливое волнение.......

... в тех краях молодой человек познал восторженную радость лёгкого любовного прикосновения к силам, которые -- в более тесном объятии -- неизбежно бы уничтожили.......

Да, конечно, в узкой, цивилизованной груди Ганса Касторпа теплилась симпатия к стихиям; и эта симпатия объединилась с новым для него чувством собственного достоинства, которое он осознал, и благодаря которому поняла, что необходимым для него является одиночество более глубокое, более значительное, чем то гостинично - комфортабельное одиночество, котрым он баловался на своём балконе. 

И если могла идти речь о симпатии Ганса Касторпа к снежной пустыне, то лишь потому, что вопреки своему благочестивому ужасу, он рассматривал её, как наилучшую среду для вынашивания своих мыслей...

Мысль о самопроизвольном росте денег казалась отвратительной этим человеколюбцам, и под понятие лихоимства они подводили любые ростовщические махинации, заявляя, что всякий богач либо вор, либо наследник вора. Они шли дальше. Подобно Фоме Аквинскому, они считали постыдным занятием торговлю вообще, торговлю в чистом виде – то есть куплю и продажу с извлечением барыша, но без обработки и улучшения продукта. Сам по себе труд они ставили не очень высоко, ибо он дело этическое, а не религиозное и служит жизни, а не Богу. Но постольку поскольку речь шла о жизни и экономике, они требовали, чтобы условием экономической выгоды и мерилом общественного уважения служила продуктивная деятельность. Они уважали землепашца, ремесленника, но никак не торговца, не мануфактуриста. Ибо они хотели, чтобы производство исходило из потребностей и порицали массовое изготовление товаров. И вот все эти погребенные было в веках экономические принципы и мерила воскрешены в современном движении коммунизма. Совпадение полное, вплоть до внутреннего смысла требования диктатуры, выдвигаемого против интернационала торгашей и спекулянтов интернационалом труда, мировым пролетариатом, который в наше время противопоставляет буржуазно-капиталистическому загниванию гуманность и критерии града Божьего. Ведь глубочайший смысл диктатуры пролетариата, этого политико-экономического спасительного требования современности, отнюдь не в господстве ради господства во веки веков, а во временном снятии противоречия между духом и властью под знаменем креста, смысл ее в преодолении мира путем мирового господства, в переходе, в трансцендентности, в царствии Божием. Пролетариат продолжает дело Григория. В нем горит его рвение во славу Господа Бога, и подобно папе пролетариат не побоится обагрить руки свои кровью. Его миссия устрашать ради оздоровления мира и достижения спасительной цели – не знающего государства, бесклассового братства истых сынов Божиих.

– Ну, нет, я европеец, человек Запада. А ваша иерархическая лестница – это же чистый Восток. Восток гнушается всякой деятельности. Лао-цзы учил, что бездействие – самое полезное дело на свете. Если бы все люди отказались действовать, на земле воцарились бы мир и счастье. Вот вам ваше соитие.
– Вы так думаете? А как же быть с западной мистикой? И с квиетизмом, к чьим представителям нельзя не причислить Фенелона, учившего, что всякое действие греховно, ибо стремиться к действию – значит оскорблять Бога, которому одному угодно действовать. Я цитирую основоположения Молиноса. Нет, по-видимому, духовная способность обретать блаженство в покое свойственна не одному только Востоку, а распространена среди людей повсеместно.