Эстетика. Философия культуры

Прежде всего наша жизнь чувствует себя огромней любой другой. Какой же тут упадок? Наоборот, чувство превосходства лишает ее уважения и даже внимания к былому. Впервые в истории возникает эпоха без эталонов, которая не видит позади ничего образцового, ничего приемлемого для себя, – прямая наследница стольких веков, она тем не менее похожа на вступление, на рассвет, на детство. Мы озираемся, и прославленный Ренессанс нам кажется провинциальным, узким, кичливым и – что греха таить – вульгарным.

Жизнь — борьба и вечное усилие
стать собой. Именно те трудности, что мешают мне
осуществиться, будят и напрягают мои силы и способности.

Когда такое правительство ищет самооправданий, то не поминает всуе день завтрашний, а,
напротив, упирает на сегодняшний и говорит с завидной прямотой: «Мы—чрезвычайная власть, рожденная чрезвычайными обстоятельствами». То есть зло-
бой дня, а не дальней перспективой. Недаром и само
правление сводится к тому, чтобы постоянно выпутываться, не решая проблем, а всеми способами увиливая
от них и тем самым рискуя сделать их неразрешимыми.

Поэтому модное искусство не-
долговечно: оно живет за счет зрителя — существа эфе-
мерного,—которого жизнь изменяет каждый день,
каждый час. Классическое искусство со зрителем не
считается: поэтому в него так трудно войти.

специфика нашего времени не в том, что посредственность полагает себя незаурядной, а в том, что утверждает своё право на пошлость или, другими словами, утверждает пошлость, как право

Сервантес и Шекспир дают нам представление о мире точно так же, как Аристотель и Ньютон.

Но прошлое по своей
природе revenant. Как ни гони его, оно вернется
и неминуемо возникнет. Поэтому единственный способ
избавиться от него — это не гнать. Прислушиваться
к нему. Не выпускать его из виду, чтоб перехитрить
и ускользнуть от него.

С прошлым не сходятся врукопашную. Новое
побеждает, лишь поглотив его. А подавившись,
гибнет.

Масса — кто бы подумал при виде ее однородной скученности! —не желает уживаться ни с кем, кроме себя.
Все, что не масса, она ненавидит смертно.

Цивилизация — это прежде всего воля к сосуществованию. Дичают по мере того, как перестают считаться друг с другом.

Под маркой синдикализма и фашизма впервые
возникает в Европе тип человека, который не желает
ни признавать, ни доказывать правоту, а намерен просто-напросто навязать свою волю.

Речь не о том, что массовый человек глуп. Напротив,
сегодня его умственные способности и возможности
шире, чем когда-либо. Но это не идет ему впрок: на деле
смутное ощущение своих возможностей лишь побуждает его закупориться и не пользоваться ими.

Масса—это те, кто плывет
по течению и лишен ориентиров. Поэтому массовый
человек не созидает, даже если возможности и силы
его огромны.

.= Особенность нашего
времени в том, что заурядные души, не обманываясь
насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду.

И, конечно, радикальнее
всего делить человечество на два класса: на тех, кто
требует от себя многого и сам на себя взваливает
тяготы и обязательства, и на тех, кто не требует ничего
и для кого жить—это плыть по течению, оставаясь
таким, какой ни на есть, и не слоясь перерасти себя.

Масса—всякий и каждый, кто ни
в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, «как и все», и не только не удручен, но
доволен собственной неотличимостью

Ланге в своей «Истории
материализма» пишет о том, что Германия—единст-
венная страна, где аптекарь, толкущий лекарство
в своей ступке, обязательно думает о том, соответству-
ют ли его действия мировой гармонии.

Она возникает, как возникает на гобелене фигура, когда вдруг переплетутся несколько нитей, и не важно, что ни одна не имеет очертаний этой фигуры.

Время, расстояние и форма в искусстве Пруста.

Искусство мстит всякому, кто желает быть больше чем художником, не давая своим творениям стать хотя бы произведениями искусства. Так, политика поэта лишь наивный, беспомощный жест.