Сенсация

Здесь сидели, бесспорно, лучшие умы телестанции, способные оценить новость и решить, как ее подать: ответственный за выпуск, ведущий, старшие выпускающие, режиссер, редакторы, текстовики, главный художник и помощники. Там же, словно инструменты в оркестре, стояли с полдюжины компьютеров, а также передающие новости телетайпы, целая фаланга телефонов и телемониторов, на которых можно мгновенно воспроизвести от неотредактированной пленки до подготовленного блока новостей и передач конкурирующих телестанций.

Контрасты Лимы, по мнению Партриджа, были столь же разительны и неприглядны, как и политические и экономические кризисы и конфликты, раздиравшие Перу, — мучительно, а подчас просто страшно.
Расползшаяся на огромном пространстве столица была разделена на несколько районов, каждый из которых поражал либо баснословным богатством, либо невероятной нищетой — между этими двумя полюсами отравленными стрелами скрещивалась ненависть. Здесь, в отличие от большинства городов, где бывал Партридж, золотая середина практически отсутствовала. Роскошные особняки, утопавшие в зелени ухоженных садов, были выстроены на лучших земельных участках Лимы, с ними соседствовали омерзительные барриадас — перенаселенные трущобы.
Они кишели беднотой, ютившейся в лачугах из картонных коробок, — нищета была столь вопиющей, ненависть, читавшаяся в опухших глазах — столь неистовой, что во время своих предыдущих визитов в Перу Партридж ощутил революционное брожение. И сейчас, судя по впечатлениям первого дня, мятеж казался уже неотвратимым.

Когда бывал свободен, они с Джеммой бродили по Лондону, с восторгом постигая его историю, величие и своеобразие, им нравились таинственные узкие улочки, словно то были ожившие страницы Диккенса, и извилистые, как спираль, закоулки.
Лондонские лабиринты озадачивали Джемму, зачастую она не знала, как из них выбраться. Однажды Партридж сказал, что в некоторых кварталах Рима можно так же легко заблудиться, но она отрицательно помотала головой.
— Его неспроста называют “вечным городом”, Гарри саго. В Риме ты всегда чувствуешь, что продвигаешься вперед, Лондон же играет с тобой, как кошка с мышкой, все время заманивает куда-то, а ты не понимаешь куда. Но мне ужасно нравится — похоже на игру.

Из-за сильного дождя они тащились по городу мучительно медленно — машины буквально упирались одна в другую. Мигель смотрел на пешеходов, медленно пробиравшихся по запруженным людьми неровным тротуарам…
Его забавляла курьезность езды в катафалке по Нью-Йорку. С одной стороны, автомобиль слишком бросался в глаза, что не входило в их планы, с другой — вызывал уважение.
На предыдущем перекрестке регулировщик в форме — на нью-йоркском диалекте “коричневый” — даже остановил другие машины, чтобы пропустить их.
Еще Мигель заметил, что многие, завидев катафалк, сразу отворачиваются. Он наблюдал это и раньше. Что их пугает — напоминание о смерти, о вечном забытьи? Сам-то он никогда не боялся смерти, но и не желал, чтобы кто бы то ни было ускорил ее приближение.

— Вот один из показателей того, что журналистика стала совершеннее: то, что надлежит разоблачать, разоблачается все чаще. Злоупотребление общественным доверием, например. Разумеется, за это приходится платить даже хорошим людям, срываются покровы с их частной жизни. Но в конечном счете выигрывает общество.
— Значит, вы не считаете, что репортеры прошлого были лучше сегодняшних?
— Они не только не были лучше, но большинство из них не обладали жесткостью и беспристрастностью по отношению к властям, готовностью пострадать за правду — неотъемлемыми качествами современного первоклассного журналиста. Конечно, тогдашние репортеры соответствовали меркам своего времени, и лишь немногие составляли исключение. Но даже они, будь они сейчас живы, смутились бы, узнав, что их канонизировали.

Он решил задать более содержательный вопрос. Вот уже несколько недель ходили разноречивые слухи относительно возможного визита папы в Советский Союз.
— Ваше святейшество, — спросил Партридж, — вы намерены побывать в России? На сей раз ответ был четким:
— Да. — И папа добавил:
— Поляки, русские — все они забитые. Но все они мой народ.
Никто не успел рта открыть, как папа повернулся и удалился в свои скрытые от посторонних глаз апартаменты.
Тут же салон загудел — суждения и вопросы сыпались сразу на нескольких языках. Стюардессы “Алиталии”, готовившие завтрак, прекратили работу и напряженно слушали. Кто-то из газетчиков воскликнул:
— Вы слышали, что он сказал — “забитые”!
Партридж взглянул на своих кино— и звукооператоров. Оба кивнули. Звукооператор сказал:
— Понятно.
Кто-то, перемотав магнитофонную кассету, включил запись. Отчетливо прозвучало слово “забитые”.
Репортер английского агентства печати с сомнением произнес:
— Он имел в виду забытые. Забытые Богом. Это же ясно.
— Но “забитые” — то пройдет куда лучше, — откликнулся другой голос.
Замечание было справедливым. Партридж это знал. Прилагательное “забитые” привлечет к себе внимание всего мира и вызовет широкий резонанс, а возможно, спровоцирует международный скандал — Кремль, Варшава и Ватикан начнут выяснять отношения. Папа окажется в неловком положении, и вся его триумфальная поездка пойдет насмарку.
Партридж был старше и опытнее многих журналистов на борту самолета и пользовался уважением своих коллег. Сейчас на него были устремлены выжидающие взгляды.
Он быстро соображал. Сюжетец был пикантным — редкость в поездках папы. Второго такого случая может не представиться. Будучи скептиком, он склонялся к тому, чтобы им воспользоваться. И тем не менее.., обыкновенная порядочность оказалась сильнее скептицизма — журналистская этика все же присуща некоторым представителям этой профессии.
Приняв решение, Партридж внятно, так, чтобы все слышали, выговорил:
— Он хотел сказать “забытые”. Конечно же, я на этом спекулировать не стану.
Никакого обсуждения не последовало, единодушного согласия выражено не было, однако впоследствии ни один из присутствующих оплошностью папы не воспользовался.
Репортеры и операторы вернулись на свои места, а стюардессы возобновили работу.

"В столице средств массовой информации, каковой является Голливуд, происходит событие, ниспосланное самим небом. Здесь и вся пышность королевской свадьбы, и все великолепие церковного праздника — в этом спектакле заняты тысячи актеров, а исполнитель главной роли — звезда первой величины… Технические достижения космической эры в сочетании с глубиной образа по душе Иоанну Павлу и по вкусу телекамере.
Для папы не допускается отклонений от скрупулезно разработанного сценария. Он много говорит, но с ним заговаривают редко. У репортеров есть только одна возможность обратиться к нему с вопросами — во время коротких пресс-конференций на борту самолета… Средства массовой информации не скупятся на подробности. Визиты папы римского стали чем-то вроде эффектного шоу, сродни передачам “Живая помощь” или “Свободный выходной”. Некоторые католики недоумевают — а есть ли между ними разница?
Теология и технология — могущественный союз, на который и опирается в своих проповедях Иоанн Павел II, как не удавалось никому из его предшественников. На папу смотрит весь мир, но вот вслушивается ли он в его слова — главный вопрос для великого проповедника".