Оноре де Бальзак. Собрание сочинений в 24 томах. Том 19. Эликсир долголетия. Иисус Христос во Фландрии. Красная гостиница. Неведомый шедевр. Прощай! Мэтр Корнелиус. Луи Ламбер

Творческие люди всегда были, есть и будут очень необычными личностями. Кто-то понимает их, а кто-то смотрит как на людей не от мира сего. Я скорее отношусь ко второй группе людей. Одержимость искусством - непостижимое для меня понятие.

Основные герои - художники. Один престарелый и очень почитаемый, а второй его ученик. Старший товарищ талантлив, рисует картину с изображением девушки. Только вот никак не может найти ту самую идеальную натурщицу. Перебрав множество женщин, идеальной все нет. Но он не теряет надежды, картина рано или поздно станет пиком его творчества, тогда он спокойно сможет отправиться на покой.

Молодой художник не менее одержим. Он мечтает перенять весь опыт учителя. И мало того, увидеть первым великое творение маэстро. Он так сильно переживает за своего гуру, что в надежде подарить ему идеальную натурщицу… Просит свою любимую невесту пойти в натурщицы к его наставнику. Джиллетта в шоке, и я в неменьшем. Что же это за любовь такая, если готов отдать ее другому? Джиллетте нужно было собирать свои манатки и сразу линять из этого сумасшедшего дома. Может быть это женская солидарность, а может быть просто здравый смысл, но юную невесту мне было больше всех жаль. Она ведь искренне любила и верила своему мужчине.

Так что же мы получаем в итоге? Один гениальный художник в наличии, идеальная натурщица на месте, почитатели, обожатели, воздыхатели и просто зеваки - готовы. Какой должен быть итог? Ну конечно, картина готова! Шедевр закончен и ожидает показа для начала избранной свите. Ох уж этот молодой художник, слюни и сопли счастья в буквальном смысле разлетаются во все стороны, несется на всех парах, теряет тапки. Господин согласен показать творение всей его жизни!

Каков финал, я не готова рассказывать. Каждый будет трактовать его по своему. Что это гениальность или безумие? А может и то, и другое? Могут ли вообще эти понятия существовать по отдельности? Я думаю, нет. Ведь каждый гений - чудак, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Читайте, это было так жизненно и трагично одновременно, что сделать вывод должен каждый для себя самостоятельно.

Мне иногда кажется, что я сошёл с ума от любви к моему смуглому ангелу, с которым я расстался.
Потому что в романах Бальзака ли, Тургенева, незабвенного Вжижека Травки, или в фильмах Тарковского, на картинах Уотерхауса и Данте Россетти, я вижу милый лик моего смуглого ангела.

Недавно, вечером, томясь по смуглому ангелу, я играл тенями от руки, на стене, пытаясь на пальцах воспроизвести нежный профиль моего ангела: сначала получалось чёрте что: удивлённый утёнок, перепуганный мышонок, бурундук в гневе, ласточка, случайно залетевшая на Колыму, раненая антилопа, Кинг-Конг… профиль Достоевского, и.. наконец, с великим трудом, у меня получилось изобразить неземной профиль смуглого ангела.

У меня было ощущение, что я написал стих, равный Петрарке. Жаль, что тени от пальцев на стене, нельзя публиковать. По крайней мере, вне психиатрического дома.
Моим единственным читателем, лика смуглого ангела, был кот Барсик, который играл с тенью, не то Достоевского, не то бурундучка, не то с носиком смуглого ангела.
Но мне понравилась сама мысль, что нежнейшее изменение моего мизинца, словно в эффекте бабочки в квантовой физике, отделяет лик моего смуглого ангела, от Достоевского. Ну.. и от бурундучка, чего уж там.

Я весь вечер ходил с «крендельком» на пальцах, из пальцев, боясь разрушить лик смуглого ангела, и целовал свою руку, то и дело, закрывая в блаженстве, глаза.
Рука стала затекать, и чтобы мой смуглый ангел не превратился мистическим образом, в травку, бурундучка, или в Маркиза де Сада, прости господи, я… в лучших традициях Тарантино (От заката до рассвета), перевязал лик смуглого ангела, проступившего в моих пальцах, — скотчем, и с блаженной улыбкой лёг спать. Обнял руку и поцеловал её, словно невесту..

Так вот, мне ещё кажется, что сойдя с ума по смуглому ангелу, я научусь воспринимать искусство — как ангел: нежным рикошетом.
Например, открывая книгу, я бы блаженно закрывал глаза, шепча милое имя смуглого ангела, и… мистическим образом прозревал бы историю создания этого произведения, так похожую на свет ауры, но само произведение я не читал бы.
Это как идти по московской улице, и увидеть.. одинокий карий цветок.

Подойти к нему, встать на колени, и с изумлением обнаружить, что он нежно пахнет милым лоном смуглого ангела.
И что мне разлука, что мне ад мысли о том, что она сейчас быть может занимается любовью с мужчиной, которого любит?
Если я могу просто встать на колени, перед цветком, на Арбате, и не смущаясь прохожих и удивлённых туристов из Японии, с их вечными аплодисментами фотовспышек, и нежно поцеловать этот чудесный карий цветок.

История создания романа Луи Лабмер, — прелестна.
Бальзак сильно разбился в своей карете, в Париже, и боялся даже, что что-то повредил себе в голове, и обратился к врачу.
Врач прописал ему покой и отдых за городом. И ещё — воздержание от сильной умственной работы.
Бальзак поехал за город, ко мне. То есть — в замок Саше, к друзьям.

В роскошном готическом замке… «воздерживаясь от усиленной умственной работы», он написал один из самых сложных своих романов, куда вложил всю свою боль, весь крылатый размах своего исполинского ума.
Бальзак мог сойти с ума, при написании этого романа.
И на его могиле, быть может было бы всего два слова: Утраченные иллюзии.

Он считал Луи Ламбера, самым гениальным своим произведением: весь мир наконец-то поймёт, что он, Бальзак — гений!
Но мир, снова ничерта не понял. Более того, роман Бальзака был подвергнут глуму и кошмарной критике и тотально провалился.
Данная трагедия усугублялась ещё и тем, что…  гениальный роман, который должен был стать «Опус деи» Бальзака, был напичкан тысячью ошибок, которые при напечатании, с трудом устранили: после такого конфуза «гения», Бальзак пришёл домой и заплакал, как ребёнок, повалившись в кровать.

Роман был посвящён госпоже Лоре де Берни: ныне и всегда, нежно любимой — посвящаю.
Де Берни — первая любовь Бальзака, старше него ровно в два раза: она открыла ему тайны любви.
Но забавно то, что при таком нежном посвящении… Бальзак отправил письмо главного героя из романа, другой женщине — Баронессе де Кастри, желая её очаровать.
Чуть позже, будучи отвергнут баронессой, Бальзак напишет в том же замке Саше, изумительное по красоте произведение, самую очаровательную месть в истории литературы - Герцогиню де Ланже (в некотором смысле, это предтеча тургеневского Дворянского гнезда... но словно бы "снятого" Тарантино").

Честно ли это? Смуглый ангел, убил бы меня, если бы я так сделал.
Но мне хочется специально прилететь в Москву, чтобы оставить под милой карей дверью смуглого ангела, этот маленький роман Бальзака, точнее — пять писем Луи Ламбера, к своей милой Ви.

В этих письмах — вся моя любовь к смуглому ангелу, вся моя боль.
Одного я боюсь. Что дверь откроет не она, а.. её любимый человек.
Поднимет синий томик Бальзака и спросит: милая.. какой-то дурачок опять оставил у нашей двери, книгу.
То Тургенева оставит, то Апдайка, то Пути Небесные, Ивана Шмелёва, то Маленького принца Экзюпери.
В тебя, случаем, не влюблён какой-нибудь бедный библиотекарь-аутист?

Позже, Бальзак говорил, что этот роман он писал для себя и.. «для нескольких избранных» — в веках.
Большая часть романа — это хардкорный мистический трактат, в стиле Сведенборга, об ангелах, боге, душе и воле.
Начало романа, похоже на предчувствие Гарри Поттера: в закрытой школе, появляется странный и таинственный мальчик, с печатью… нет, не шрамика зорро, на лбу, но с шрамиком гения, на челе судьбы.
Забавно то, что Бальзак описывает нежную дружбу двух мальчиков, которые выделяются среди всех, как гений и его «ангел», но все, даже преподаватели, считают их за идиотов.

Есть романы, которые таят в себе как бы тайные и неродившиеся тропки, заросшие лунным светом, которые потом мучают читателя своими фантомными приключениями и дорожками.
Так и тут. Я насчитал, что Бальзак, больше 12 раз, так или иначе, сравнивает Луи Ламбера  — с женщиной.

Мысль чудесная, если взять её в чистом виде, как Бальзак: «в Луи Ламбере, пробуждалась женственность, которая всегда пробуждается у великих людей, в соприкосновении с прекрасным.»
И ещё одно сравнение с женственностью, но уже рикошетом: «Ламбер как бы болел гением, в той же мере, как женщина болеет любовью.»

Прекрасно, не так ли? Словно в основе мира, как общая душа — лежит вечная женственность, которую мы часто уродуем в себе, подменяя её чем-то иным, «моральным».
Лабмер и его нежный друг, были как два крыла в этой жутковатой школе, где мучились дети, которых били ремнём: вставали на колени перед всем классом и вытягивали руки.. по которым били до крови.

Бальзак описывает своё детство в школе, и сравнивает эту экзекуцию с тем, как смертник идёт на эшафот.
Больно было читать о том, как дети срывали с себя бинты на ногах и руках, лице.. чтобы их не считали неженками, и раны цвели как цветы.

Так вот, в какой то миг мне подумалось, что Ламбер, такой женственный и ищущий прекрасного ангела в мире… в конце книги, сам превратится в ангела: его изобьют до полусмерти, всего забинтуют, и он станет похож на куколку бабочки, и когда его друг снимет бинты с него.. он увидит под ними, словно под белоснежным снегом — нежные, лиловые подснежники женских сосков, и сами округлые груди вокруг них, будут как нежная аура, вокруг головы святого.

Нежно люблю эту иллюстрацию Робинсона, к поэме Эдгара По - Улялюм.
Но она подходит и к Ламберу. И.. к смуглому ангелу.

Но всё это приснилось моим пальцам, листавших книгу, словно снимавших бинты, со смуглого ангела.
Сам роман, похож на Евангелие от Бальзака, о неземном мальчике, который был подобран госпожой де Сталь (нежный намёк на де Берни?), читающем под деревом, книгу об Аде и Рае.

По сути, это жизнеописание не Христа, но — неземной души, любви — распятой, а значит это роман о многих из нас.
Роман, где открывается тайна ангелов.
По Бальзаку, ангел — это человек, развивший в себе некую живую память о небесах (говорю своими словами и скорее всего ооочень не точно).
Т.е. каждый человек может стать ангелом. Но… словно бы боится этого. Его искушают цивилизация и мораль, религия даже… мужское и женское, и в итоге он идёт по их сытым и уютным тропкам, и ангел в человеке — умирает.

У Ламбера есть удивительные мысли, например о том, что мысли — это живые существа.
Мне это очень близко. Я искренне не понимаю, почему в нашем мире, изуродованном моралью и цивилизацией, грехом считает убить человека, но не считается грехом и адом — убить в себе любовь, или чувство прощения, милосердия, нежности, или убить милое животное, похожее на живую мысль бога или ангелов, словно бы посланной на землю, чтобы человечество не забыло о Прекрасном (забавно ужаснул один момент в романе: школьникам позволялось заводить себе голубя-друга. Намёк на ангела и духа святого? И в то же время.. в столовой, был популярен соус.. из голубей. Это уже чисто французское извращение… или моральный аспект извращения, который часто бывает и у нас, просто мы его не замечаем?).

Понравились в романе «чудеса» Гарри Поттера.
Например, как Ламбер говорит своему другу, что в детстве он читал рассказ о битве при Аустерлице, и словно бы наяву слышал выстрелы и крики людей, видел всё это, и потом сказал так, удивлённому другу: ты можешь чувствовать воображаемые страдания, не меньше чем реальные?
По сути, это основа поэзии. Человек может не уметь писать стихи, но быть более сильным поэтом, чем написавший 10 томов поэзии, потому что может в неком спиритуализме эмпатии, перелить себя в мысль, войдя в боль или счастье души другого человека, явления, или даже раненого зверька.

Лабмер говорит другу: «если взять лезвие и просто коснуться кожи… большинство ничего не почувствует. Но есть те.. кто сможет ощутить боль, равную настоящей боли, если мысленно пронзит лезвием, кожу. Просто крови не будет.»
Похоже на любовь, не правда ли?
Мы часто ведём себя как аборигены: мы просто не видим любви, в себе, как и бога в мире, и искренне думаем, что любовь или умерла или её нет.

А между тем она страдает в нас.. как раненый ангел. А мы проходим мимо неё, истекающей кровью, и… склоняемся к сытым и ухмыляющимся чудовищам сомнений, обид, морали.
Вполне возможно, что на небесах, слово — «человек», — это матерное и запретное слово. Кто произносит его… нет, тот не попадает в ад. Хуже: пробуждается на земле. Без крыльев..
Кстати, прелестный сюжет для рассказа.

Помню, как в детстве, я просто бредил такими мыслями, искренне не понимая разницу между воображаемыми страданиями и реальными, между страданиями в книгах и в жизни.
Читая книгу про таинственный остров и дикарей, первобытных зверей, я искренне недоумевал: почему страдания людей никак не отражаются на мне, в виде ужасных ран или изорванной одежды.
Почему людям так нравится читать о страданиях других? Неужели они не чувствуют, как им больно?
Я считал себя уродом, потому что страдания людей в книгах, никак не отражаются на мне, физически.

Когда мой кот сильно покорябал мне руку, я с блаженной улыбкой прижал её к лицу и мои губы ласково подумали: ну вот, началось. Пусть и с опозданием.. пусть Барсик, как Гефест, передал мне эти царапки людей в книгах, но они у меня проявились.
Помню, как мама предложила мне пойти в кино, где крутили старые фильмы —  на Кинг-Конга. Я.. закричал, испугав её.
Я примерно знал о чём фильм. Но искренне думал, что не переживу страданий животных в фильме и прямо в кинотеатре  — умру, и когда включат свет, то мама вскрикнет, увидев седого ребёнка, в разорванной зелёной футболочке, залитой кровью.

Странное чувство у меня вызвал роман Бальзака. Потому что многие из мыслей Ламбера, были выстраданы мной ещё в детстве.
Я большую часть жизни прожил атеистом, борясь со своей природой. Пока не встретил самую прекрасную женщину на земле — московского смуглого ангела, одна милая ладошка которого, может сказать о боге больше, чем первая страничка Евангелия от Иоанна.

Иной раз казалось, что я не читаю книгу, а смотрю в зеркало.
Разумеется, я не гений, как Ламбер, скорее даже — идиот.
Правда.. в детстве я пережил один экзистенциальный момент, после которого у меня поседел висок: со мной что-то произошло в плане души, некий разлом.
Я точно знаю, что то, до чего я додумался в 6 лет, под кроватью, чудесно бы вошло в биографию Паскаля, Бальзака, Платонова, Пуанкаре.. которые бы додумались бы до этого в 6 лет.

Это было после «инцидента». У меня уже был седой висок, словно я прожил жизнь. Мне было 6 лет. Я лежал под кроватью, играл с паучком «на потолке кровати», словно с другом, и слушал вполуха о том, как старший брат разговаривает на кровати, с девочкой, по телефону - что-то о звёздах и бесконечности, потом разговор перешёл на яблочный сад на даче.
Но у меня в голове всё нежно смешалось.

Я тогда понял бесконечность, как яблоневый сад. Если звёзд — бесконечное число, как и атомов (это я знал от брата, и мне атомы казались звёздами-хоббитами, в тёмных норках вещей), если… допустим, яблок — бесконечное число, то зёрен у яблок — больше, чем бесконечность.
Есть яблоки с 3 зёрнышками, с 7. Значит.. есть большие и меньшие бесконечности?
Я шептал эти удивлённые мысли, под кроватью, играясь с перепуганным паучком, словно бы дозваниваясь «пальцем» до бога: спиральные движения пальца: 120897...

Тогда же, в 6 лет, я впервые стал иногда видеть за телами людей… ауру.
Но это не была аура. Это был словно росплеск крыльев, радужные цветы, которые были как бы живыми цветами за плечами человека, и у разных людей была особая «флористика» крыльев, с разными цветами, иногда это были тёмные и как бы плачущие и болеющие цветы, и что странно, эти цветущие крылья, словно бы имели свои времена года, которые мерцали — сейчас, могла быть весна, а через миг — жуткая осень.
Это цветение крыльев было похоже на осенний вечерний сад, терзаемый бурей.

И что удивительно, в ауре людей, были цветы, которые как листья с осенних деревьев, покидали плечи и душу человека и соприкасались с вещами, другими людьми..
Чуть позже, мне пришло в голову, что силуэт этих крыльев-цветов, чем-то напоминающий цветы мороза на окнах, похож как бы на полукружья магнитных полюсов земли, которые видны как полярное сияние, под действием солнечного ветра.
Значит, думал я, в детстве, крылья — это полярное сияние души? Судьбы?
В детстве же, у меня пропала способность видеть ауру людей, но, забавным образом, этот дар нежно мимикрировал в мою довольно болезненную синестезию:читать и слышать буквы и слова, музыку - в цвете.

У меня очень много было подобных мыслей, и дети и взрослые, равно смеялись надо мной, и я чувствовал себя чужим и среди детей и среди взрослых. Даже когда вырос.
Подобные насмешки, как в детстве, преследуют меня на протяжении всей жизни. Даже в «малом».
Например, некоторые мои друзья смеются надо мной и обижаются, когда я деликатно говорю им.. что они мучают красоту, уродуют красоту (разумеется, говорил я это другими словами, более чуткими), понимая текст книги, или картины, как-то не так, в угоду «человеческому» —  всё равно что мучить ласточку или котёнка. Я чувствую боль красоты, а друзья — обижаются. Мол, я «возомнил о себе» и у них просто своя точка зрения на «текст». Они так видят.

Как мне им доказать, что красота — это живое существо и нельзя играть с красотой, как и с сердцем нельзя играть в любви?
В этом, моя беда с детства: тотальное неверие в меня. Всё моё детство, юность, и в зрелом возрасте, меня вечно принимали за кого-то другого, словно меня нет и я умер: принимали за лжеца, выдумщика, развратника, шута, пошляка, мерзавца… лишь потому, что некоторые качества моей души или поступков, рикошетом, совпадали со схожими проявлениями у других людей. Для некоторых, наверно, человек, пьющий вино причастия, и алкоголик, не так уж и различаются.

Наверно, читающие эти строки, друзья, не поверит в то что я пишу и с улыбкой подумают: Саша снова чудит. Наверно снова напился. Или скажут, просто: идиот.
Неужели людям так нужны ярлыки, которые для «человеческого и морали» - важнее человека и души? Если бы у меня был «ярлык» и «корочка» писателя или литературоведа, многие бы иначе смотрели на меня, не глумились и не обижались. А так.. без «корочки», — как я посмел выделиться?
Луи Ламбер прав: наше общество не приспособлено к тем, кто выбивается из нормы. Точнее, наоборот. В обществе, есть место для милосердия, даже больной проститутке (как верно подметил Ламбер), но совершенно нет места.. изувеченной душе, которая не вписывается в норму.

Да, это моя беда с детства. У меня в детстве были задатки вундеркинда, потом были задатки поэта, искусствоведа.. были задатки стать прекрасным отцом, мужем… и всё пошло к чёрту. Жизнь, зло посмеялась надо мной, приговорив к одиночеству и «потолку», до конца жизни.
Словно чёрная трещина пролегла с детства через всю мою душу и судьбу, которая мешает мне реализовать то, что во мне есть и тихо сияет, и словно бодлеровский альбатрос, я с детства волочу за собой исполинские крылья, похожие на не раскрывшийся парашют, хромая… вечно хромая, и душой и судьбой и.. телом, слыша вечное глумление людей над своей «хромотой».

Ламбер в итоге встретил своего смуглого Ангела: Ви.
Он написал ей 5 писем. Порой мне казалось, что Бальзак, мистическим образом заглянул в будущее и подсмотрел мои письма к смуглому ангелу на 23 этаже.
Или это закон любви? В разных веках, если любовь настоящая, то на языке ангелов, могут общаться и гении и простые смертные, и не важно — школьник ли это, поэт, дворник, пекарь.

Ламбер вспоминает одну реальную историю, которая доказывает божественность любви, что она — преодолевает человеческое и земное, выходит за их орбиту.
Одна англичанка, любила моряка. Он был далеко от неё, и ей приснилось, что он нуждается в помощи, что он умирает где-то. Не долго думая, она отправилась за ним, почти по наитию, толком даже не зная где он.
Она нашла его в пустыне, умирающим. И спасла.

Думаю, с этой историей перекликается возглас Ламбера в письме к смуглому ангелу Ви: Мне нужна пустыня!
Фактически: мне нужна ты — в пустыне. А если перевести это с человеческого языка на язык ангелов: моя жизнь — пустыня без тебя! Я умираю без тебя!!
Скажите честно, кто из нас не чувствовал правду вот этих вечных строк, на себе?

Словно наши чувства, пишут на нас, нами.. вечные тексты Петрарки, Достоевского, Пушкина: быть любимым — значит жить.
Или вот, моё любимое, из Ламбера: Вчера я почувствовал, что моя жизнь не во мне, а в вас!
Если у Сартра, есть ад этой же мысли, так знакомый нам по одиночеству и невзаимной любви: запись в дневнике: Четверг. Ничего нового — существовал.
То у Бальзака, словно бы рай этой идеи: «вчера я почувствовал..»

Ламбер словно похож на неприкаянный дух: он лишний на этой земле, он задыхается в этой чуждой ему цивилизации и морали, словно он дышит тёмным и ядовитым воздухом на далёкой и злой планете, и… лишь встретив своего смуглого ангела, он понял, что только вблизи неё возможна жизнь, что милая Ви — это и есть, подлинная жизнь, и он сможет жить… лишь если она впустит его в своё сердце.

Всё как у нас, правда, смуглый ангел?
Бальзак интересно исследует дуальную природу человеческой души, её двойственность.
С одной стороны, таинственная Ви — имеет двойственное происхождение: она наполовину еврейка, и наполовину француженка: католичка и иудейка.

И природа Ламбера, двоится, как крылья: на дух и тело, и он словно разрывается между ними, как и мы часто разрываемся в муках, между телом и душой, между моралью и телом…
И как Ламбер, мы часто мучительно не понимаем, что душа и тело — это одна сущность, одна мелодия, только звучащая как бы на разных музыкальных инструментах.

Скажите честно, что бы вы подумали о загадочном острове, где музыка Шопена, которую играли бы на скрипке, считалась бы божественной, и та же мелодия, которую играли бы на рояле, или… переложили бы её на холст, как живопись, считалась бы грехом и мерзостью, и этой музыки стыдились бы… как пола, стыдятся люди, забыв, что в раю — пол, быть может был сиянием крыльев, которые возносили людей, к звёздам.
Как бы мы назвали людей этого мрачного острова, которые бы казнили сердца, бога и любовь, лишь за то… что сердца хотели коснуться звёзд и увидеть музыку Шопена?

Ламбер писал своей милой Ви: разбей моё сердце.. но не терзай его!
Ах… блажен тот, кто не узнал в любви, разницу, между — умереть, и умирать.
Быть может, когда мы умрём и окажемся в Раю, там не будет скучного подсчёта реинкарнаций, не будут спрашивать, сколько тебе лет, не будут спрашивать, сколько у тебя крыльев и какие они по величине.
Просто ангел, спросит другого грустного ангела: милый.. сколько раз ты умирал из-за любви на земле?

Тяжело было читать об этой муке Ламбера, мечущегося между раем и адом своей природы, желая её «повенчать» и безумно боясь, как смерти боятся — причинить боль своей возлюбленной: он ведь иной, и в нём живёт некий Демон, пусть и светлый.
Вы помните свой первый поцелуй? Наверно, он был не таким как у Ламбера. Коснувшись сладких губ своей милой Ви, он словно бы достиг высшего катарсиса, большего — чем может дать секс.

Это был поцелуй ангелов, для которых блаженно не ясно, где у человека — пол: я искренне верю, что в потоке любви, всё существо человека, становится единой мелодией любви, невинной и чистой, и целуя уста девушки, или её ладошку.. всё равно что целуешь её милый пол, или её сны, озябшую память о детстве.
Тоже, похоже на нас, правда, мой смуглый ангел? Я и в аду и в раю не смогу забыть твой неземной носик и наш первый поцелуй..

Но если простой поцелуй, даровал Ламберу — катарсис. Как его земная природа смогла бы выдержать — счастье секса?
Тело бы вспыхнуло и разорвалось, как куколка с бабочкой.
В день свадьбы.. Ламбер сошёл с ума. Он простоял в приступе каталепсии, несколько дней, как Сократ бывало стоял, «заглянув в бездну» — часами, на площади рынка.

Так я часами стою и смотрю на твой носик, на фото, мой смуглый ангел. Это не поэтическое преувеличение.
Я точно знаю, что не только твой любимый человек, не смотрит на твой носик — часами, но и большинство мужчин так не смотрят на носик своих возлюбленных, словно это не носик.. а вдруг оказавшаяся в спальне, картина Боттичелли, или  утраченная поэма Перси Шелли.

Выйдя их каталепсии, Ламберу показалось, что он утратил мужскую силу… и захотел себя кастрировать, но ему помешали в последний миг.
Наверно он думал, что этим причинил бы боль своей невесте, её женскому счастью. И потому.. решил как бы довести свою небесную природу, похожую на ангела-инвалида, до конца: решил стать бесполым ангелом, а если точнее — умереть.

Но он не умер. Быть может случилось иное венчание: на уровне мыслей и судьбы, когда человек — всецело становится мыслью, в сердце другого.
Милая Ви, не бросила своего возлюбленного в пустыне его ада, его безумия. Ламбер стал похож на цветок. Раненый цветок. На травку. Жизнь растения..
Но любимая была с ним всегда, даже в его аду. В аду растёт травка и цветок.. разве это не чудо? Разве это не доказательство бога, когда в сожжённой и умершей жизни человека, на руинах судьбы и сердца — растёт простая и милая.. травка?

Что мне всегда нравилось в Бальзаке, это его острый глаз и не менее острый язык. В крохотной повести ему удалось обличить многие людские пороки: ревность, запретная любовь и, конечно же, скаредность.
Середина 15 века. Мэтр Корнелиус - казначей при дворе Людовика XI. Дочь Людовика Мария выдана замуж за старого и нелюбимого графа де Сен-Валье. В нее влюблен (взаимно!) молодой и блестящий дворянин Жорж д'Эстутвиль. Чтобы видеться со своей возлюбленной он пошел в ученики к Корнелиусу, который не только страшный скаред, но и погубил уже несколько своих учеников за кражу золота и драгоценностей. Как это не удивительно, на следующей день обнаружилась пропажа. Кто виноват? Ясно дело, ученик! Так бы и этого молодца приговорили к виселице, если бы не вмешательство Марии и самого короля.
Но самое интересное - финал. Ларчик открывался просто - кто больше всех трясся над златом, тот и вор! Вот такую шутку с нами иной раз проделывает подсознание!
Бальзак - тонкий психолог и душевед. Повестушка - на час, а сколько потом пищи для размышления!

Философский этюд, вошедший в бальзаковский цикл "Человеческая комедия", очень необычен и не похож на то, что читала у автора. На этот раз Оноре де Бальзак обращается к исторической теме, пишет о художниках и не столько вникает в психологию человека, сколько предлагает порассуждать о живописи.

Париж, 1612 год. В центре повествования три художника, причем двое из них Франсуа Пурбус и Никола Пуссен, реальные исторические персонажи, представители школы классицизма. Старик Френховер, вымышленный герой, гений, опередивший свое время. Уже более десяти лет он трудится над портретом обнажённой женщины, ревностно оберегая от посторонних глаз. Пытаясь изобразить абсолютно живую, воплощенную фигуру, совершенную красоту, мастер вкладывает в образ всего себя, силу, энергию, но не достигает желаемого результата. Одержимый человек, он готов отдать свое состояние, отправиться по всему миру в поисках модели, чтобы завершить полотно. Ожидала, что далее сюжет будет развиваться в духе Пигмалиона и Галатеи, но нет...

Ученик Френховера, талантливый, но на тот момент совершенно неизвестный художник Никола Пуссен, стремится постичь мастерство учителя. Желание увидеть шедевр настолько велико, что он в обмен на это предлагает в натурщицы старику свою возлюбленную Жиллетту. Новелла не только о новизне в искусстве, она и о предательстве. Любовь девушки переходит в ненависть, когда понимает, что принесена в жертву ради маниакального желания совершенствования, постижения тайных приемов живописи.

Пурбуса и Пуссена ожидает разочарование. На открывшемся их взору полотне лишь набор мазков, мешанина красок. Френховер же восхищен свои шедевром и улыбается воображаемой женщине .

Что это? Бред старика или новое направление, не понятое тогдашними художниками? Ведь если мы не понимаем чей-то замысел, это еще не говорит о том, что он плох. Для одних шедевр, для других набор пятен. Одни назовут эту новеллу удивительной, другие скажут "полный отстой".

Еще одна небольшая зарисовка из цикла "Человеческая комедия". В этот раз речь пойдет о художниках. О способностях талантливых людей, всего одним - двумя штрихами кисти, придать живость картине, наполнить ее воздухом. О том, что молодой художник, чтобы учиться у опытного собрата готов все поставить на кон. Даже отдать в натурщицы любимую женщину. И что мастер может на столько увлечься своей картиной, что видеть на ней и то, чего там нет. А может Френхофер опередил свое время и просто не был понят?

Рассказ о художниках, собственно, об их видении мира и творчестве. Старый художник несколькими масками придал жизнь картине другого мастера, менее прославленного и опытного. А у старика есть картина, над которой он работает 10 лет, никому не показывая. Шедевр, как говорит старик. На полотне изображена прекраснейшая женщина. И двое собратьев по ремеслу все-таки склоняют старого художника показать им картину. И что же они видят? Нагромождение беспорядочных мазков и только где-то внизу полотна из этого хаоса видна часть женской ноги. Но помешанный художник уже не замечает этого, он уверен, что создал женщину божественной красоты, к коей относится со всей ревностью и пылкостью любовника. Когда ему открывают глаза на действительность, он не может пережить этого удара и умирает. От гениальности до безумия один шаг. Но у меня Бальзак трудновато читается.

Данная повесть отличается от прочитанного у Бальзака за последнее время. В цикле "Человеческая комедия" она относится к сборнику "Философские этюды" и, если его "Этюды о нравах" поучительны и жизненны, то философские проникнуты мистикой и несут в себе глубокий смысл. О чем же хотел сказать Бальзак на этот раз? Что все мы смертны и от этого никуда не уйти.

Бартоломео Бельвидеро отдал большую часть своей жизни на то, чтобы изобрести эликсир долголетия. Вся беда в том, что старик не позаботился или у него не получилось так, чтобы можно было принимать чудодейственное средство при жизни. Пей себе и живи вечно! Эликсиром необходимо было окропить уже мертвое тело, в первые часы после смерти, а для этого требовался надежный человек, который не только бы захотел, но и был заинтересован это сделать. Обожаемый сынок Дон Хуан, которому Бартоломео доверился, "подвел" папашу. Сколько бы тот ни говорил, как любит отца и желает ему здравия, в душе мечтал, когда же старик покинет сей бренный мир.

Став обладателем волшебного эликсира, Дон Хуан построил свою жизнь иначе, учтя ошибки отца. Все свое состояние от завещал жене и сыну, но пожизненной рентой они могли пользоваться только пока тот жив. Занимаясь воспитанием чада, Хуан тоже думал в первую очередь о себе, развивая в сыне такие качества, как благочестие и совестливость. Вот ведь беда, невозможно все просчитать. Покуражившись над религиозным лицемерием, Бальзак доносит истину, что все мы смертны, стоит помнить об этом и глупо подчинять свою жизнь единственной цели «достигнуть бессмертия»

Небольшая новелла, являющаяся частью обширного цикла "Человеческая комедия". Новелла о порушенных судьбах французов, втянутых Наполеоном в войну с Российской Империей. О бесславном эпизоде военной компании в Сибири, когда отступая от русской армии через реку Березину, они сами топтали и убивали друг друга за возможность сохранить собственную жизнь. И о начальниках, не моргнув глазом, отдающих приказ на оставление 20 000 войска, лишь бы самим успеть унести ноги. И даже вернувшимся назад живыми, не всем удалось сохранить рассудок.

"Мэтр Корнелиус"
Серия «Человеческая комедия». II. Философские этюды. № 82.
Повесть времён Людовика XI, прочитанная на одном дыхании.
Молодой безбашенный дворянин Жорж д'Эстутвиль на праздничном богослужении в городе Тур, где была резиденция короля Людовика, похищает с помощью своей верной компании из под носа ревнивого супруга графа Сен-Валье де Пуатье его молодую супругу, Марию, графиню де Пуатье, чтобы признаться в любви и договориться о ночном свидании. Графиня, хоть и не простая мадам, а внебрачная дочь короля, несчастлива в браке, старый муж ревнив, довольно жесток, пускает ей кровь для интересной бледности и для воспитания верности таскает за волосы. Дворянин полон желания её утешить, и для этого ночью пробраться в дом графа. Однако дом этот, настоящая крепость, для комфортного проживания феодала XIV века, и он выглядит неприступным. Но у нашего "хитроумного идальго" рождается, как ему кажется гениальный план. В соседнем доме живёт бывший подданный Карла Смелого Бургундского, а ныне казначей короля, ужасный скряга, мэтр Корнелиус Хугворст. Кавалер решает наняться к нему под видом нового помощника казначея, чтобы ночью пробраться по крыше в соседский дом. Он стоит перед жутковатым домом - крепостью ростовщика, с некоторой робостью от затеянной авантюры, полный сомнений и зловещих слухов о хозяине дома, ибо четверо предыдущих учеников мэтра были казнены по подозрению в кражах, но предвкушения о героическом ночном приключении его согревают, ибо самонадеянно,

Если бы он знал, с кем он хочет связаться и в какую из-за этого опасную для своей головы детективную историю он только что готов был вляпаться!
Оставим пока его стоять в раздумьях перед домом фаворита короля с фальшивой рекомендацией, любопытные читатели сами проникнут с ним в дом, чтобы подвергнуться проверке по финансовой части у подозрительного хозяина.
А мы отметим мастерство Бальзака, который с кинематографической художественностью вводит нас в XV век, используя доступные для этого краски, тени и полутона от света факелов, неверный свет луны, лязг засовов и скрип кованых дверей.
А какие неожиданности нам заготовил Бальзак по ходу повествования! Король Людовик в роли детектива - сыщика! Только ради этого стоит прочитать повесть. В довершение всего, нам предстоит узнать, что это мы прочитали про приключения бабушки знаменитой Дианы де Пуатье, фаворитки королей Генриха II и Франциска I, о которой мы подробнее узнаем из романов Дюма Две Дианы , Паж герцога Савойского и Асканио .
После прочтения осталось лёгкое сожаление, что Бальзак основной своей темой избрал изображение современного ему общества, а не поприще исторического романиста. Право, это у него бы великолепно получилось.
Замок короля Плесси-ле-Тур.