Всё

А вот и второй рассказ Арканова, который так сильно меня тронул (какой-то я тронутый в последнее время). Он ещё менее напоминает Арканова, чем даже предыдущий - Аркадий Арканов - И все раньше и раньше опускаются синие сумерки

И здесь уже совсем недетская тема - педофилия!

Сюжет очень напомнил одну из линий Алексей Иванов - Географ глобус пропил - учитель (на этот раз - литературы) и четырнадцатилетняя девочка.

В девочке просыпается женщина. Проблема в том, что просыпается эта женщина по ночам, тем самым мешая родителям спать. И родители, под чутким руководством врача, пытаются девочку "вылечить". К счастью, им это удаётся.

С девочкой всё понятно. Если кто-то в детстве не влюблялся в учителей, значит ему ужасно не повезло с последними.

А как же учитель? Как и в "географе", это возвышенная личность, испачканная по уши нечистотами этого мира. А девочка так чиста! Герой чувствует, что очищается рядом с ней. Но четырнадцатилетние девочки как бумажные полотенца - ими нельзя вытереться не испачкав. И система образования строго стоит на страже морали.

Вот и весь сюжет.

Нет, педофилии там конечно же нет. На дворе семидесятые, а автор - член союза писателей. Это я просто решил привлечь внимание к этому незаурядному и несправедливо забытому рассказу. Но если вы думаете иначе, пожалуйста сообщите мне. Полагаю, что те читатели, что поставили этому рассказу 1 и 2, наверняка думали иначе. Вряд ли они поставили такие низкие оценки только за литературные качества. А может быть они просто не влюблялись в учителей?

А по сути, если абстрагироваться от возраста и пола героев (а можно ли абстрагироваться?) - это рассказ о двух одиноких людях, которые не могут быть вместе. О болезнях, которые мы лечим. И о людях, которых никто не вылечит.

По форме - великолепная, лёгкая и ироничная пушкиниана. Какими нелепыми на фоне Великого Пушкина кажутся две эти маленькие трагедии - больной девочки и уже выздоровевшего учителя.

Увы и ах!

Любопытный рассказ. Смешного в нём мало, зато имеется интрига. Вертикально стоящая кровать, лежащий холодильник, опрокинувшееся кресло - с мебелью явно что-то не то. А тут ещё Саня-Александр крутит кино, основанное на буйной фантазии, примеряя на себя роли мушкетёра, графа, космического путешественника: то он на лошади скачет, то на вёслах гребёт, то заключён в замкнутом чёрном пространстве чужой планеты... А рядом всегда она - прекрасная, ранимая, влюблённая, попавшая в беду, нуждающаяся в спасении.
Саше диагноз поставить проще - перечитал парень романтических приключений, остался один на один с красивой женщиной, вот и мечтает, пользуясь случаем. Обстановка уединения располагает, несмотря на близкое присутствие Еёмужа. А что с мебелью?

Сповосочетание "рукописи не" немедленно отзовется в мало-мальски образованном русскоязычном человеке продолжением "горят". При том даже, что любой русский знает о сожженном втором томе "Мертвых душ". Не говоря уж об эмпирическим путем полученном знании, которое вопиет: "вполне себе горят". Такое уж было у Михаила Афанасьевича свойство, афористичность, солнечный Телец с асцендентом в Близнецах - умение выразить целый пласт системы ценностей, точно найденным словом, создание мемов. А, кстати, знаете, что буквально слово "мем" по-французски значит "тот самый"?

И так уж причудливо тасуется колода, что третьего дня подруга делает сетевой пост о мистической связи между Гоголем и Булгаковым, немедленно отзывающийся в памяти давней эпиграммой Александра Иванова "Покушав однажды гоголя-моголя". Позже понимаешь, слишком жестокой к грешащему излишней выспренностью и пафосом автору. Но то умом, память тела хранит другое, как хохотала ты, девчонкой, над стихотворением в "литературке". И все-то оно рядом: Гоголь, сжегший; Булгаков, сказавший: "не горят": Иванов, неуловимо ассоциирующийся у тебя обликом с Гоголем (вот убей - не скажешь, почему, но что-то есть-таки) и написавший эпиграмму о горящих рукописях. А еще в ивановском "Вокруг смеха" в детстве видела ты выступления сатирика Аркадия Арканова. Нормальный дядька, чо.

Он бы для тебя и остался "нормальным дядькой, чо", когда бы не книга эта "Рукописи не возвращаются". Около 87-го журнальная публикация в "Юности". Название, как заявка на выплеск антипатии: "И этот туда же, вот не дают им покоя булгаковские лавры, только бы примазаться, коньюктурщики". И... ты начинаешь читать, даром что ли журнала целый месяц ждала? И... аллюзия, впрямь, прозрачна, даже и форма выбрана та самая, роман в романе. Реальность, в которой "вместо слабых мира этого и сильных лишь согласное гуденье насекомых". Городок Мухо- (ну, вы понимаете) редакция газеты, алеки никитичи, индеи гордеичи, бестиевы, сверхщенские и продольные. И беспощадный сатирик Аркан Гайский, вот же мерзкий какой типус. И кто-то все время правит Сартра, нет, вы вдумайтесь: Правит (!) Сартра (!!!)

И странная эта рукопись, как черт из табакерки выскочившая, нарушившая сонное спокойствие городка Мухо-(ну, вы понимаете): "Мадрант похрапывал, распластавшись под пурпурным покрывалом", ну да, ну да, узнала, чего уж там: "В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой". Но мы уже приняли, как данность, примирились и согласились с определенной долей условности и пародийности этого произведения, давайте-давайте читать дальше. В тебе уже сделала стойку охотничья собака, чуткими ноздрями уловившая аромат хорошего текста.

А он хорош-таки, роман в романе. Стилизация, но красивая и правильная и она не оцарапывает в тебе чувствительной к фальши струны; не карабает по живому; не сбивает тонких настроек внутреннего инструмента восприятия. Сложносочиненная игра человека на порядок превосходящего окружающих интеллектом и одаренностью. Предпринятая единственно с целью расшевелить сонный муравейник, пробудить в людях человеческое. А закончившаяся кровавой драмой, сумерками богов, гибелью начинателя игры. Ничего не напоминает? То был 86-й, напомню.

Ну и, моя персональная любовь к ритмически организованной прозе. Не к содержанию, нет, так-то я всегда против революции и за эволюцию. Но хорошо, черт возьми!

Его не стало вчера. И, да, к "Жутко громко и запредельно близко" Фоера, переведенному Василием Аркановым, сыном писателя, питаю отдельную нежность. Эта книга про мадранта, казалось - существующая на периферии сознания, оказалась запредельно близкой. И я буду вспоминать человека, написавшего ее, с нежностью.

Весь рассказ крутится вокруг Пушкина, автор и герои говорят строчками его стихов, но так ладно и незаметно, обрывками предложений, что не знающий этих стихов не заметит ничего особенного. А знающий, наверно, придёт в восторг.

Только маленькая ложка дёгтя. Лично мне не нравится тема "учитель влюбляется в ребёнка". 2 года назад мне попалась зарубежная книга про это, камера была над ученицей и было совершенно ясно, что без памяти влюбилась она, а он отвечает только потому, что она его зажгла. И вот поэтому отторжения у меня не случилось, мне понравилась та книжка.

А тут этого момента не видно, но понимаешь - что к чему, прочитав ближе к концу это:

- И чем больше учитель думал о девочке, тем легче ему становилось, тем лучше и как-то очищеннее он себя ощущал.

Но очищаться за счёт ребёнка автор ему всё-таки не дал, и на том спасибо.

Даже странно, что я собралась написать рецензию на эту книгу только сейчас. Ведь она была одной из моих любимых в возрасте 10-12 лет. Перечитывала неоднократно, некоторые сюжеты рассказов до сих пор свежи в воспоминаниях. У Арканова живой язык, острый юмор и все это в сочетании с такой душевностью...
Особенно запомнился рассказ про девочку, похоже, влюбленную в своего преподавателя. Почему-то хочется назвать его "Понедельник начинается в субботу", а на самом деле "Девочка выздоровела". Там много мелких деталей, из которых создается настроение.
Есть просто милые лирические зарисовки, например, про влюбленных и арбуз)
В общем, когда-нибудь я обязательно перечитаю Арканова.

Этот роман написан в стиле "книга в книге". Пока читала, думала, что чувство дежавю возникало от того, что такой приём не так уж редок. Но, почитав предыдущую рецензию, поняла, что да, дежавю происходило от похожести этой книги на "Мастера и Маргариту". И нет, не сюжетом, но постоянными подсознательными ассоциациями. "Рукописи не" в "Мастере" и "рукописи не" в этом романе. Странное звание "прокуратор" и странный титул "мадрант". Начальная сцена в книге Мастера с "кровавым подбоем" и аудиенцией секретаря и начальная сцена в неизвестной рукописи с "иллюзией разгоравшегося по ту сторону вишневых штор кровавого зарева" и аудиенцией ревзода. И сейчас, вспоминая "Рукописи не возвращаются", я понимаю, что на протяжение всего её прочтения "Мастер и Маргарита" стояла едва уловимой тенью перед моими глазами. Взяв совершенно другой сюжет (как для самой книги, так и для рукописи), Арканов умудрился вызвать в моей голове прочные ассоциации с книгой Булгакова. Усиливало эти ассоциации, наверное, сходство тем: каждодневная житейская людская суета в основных книгах и внутреннее рабство и свобода во вложенных книгах.
Однако не хочу вводить в заблуждение: "Рукописи не возвращаются" - не копия и не пародия на "Мастера и Маргариту". В основной книге нет никакой мистики. А во вложенной книге действие происходит в совершенно вымышленной стране, не существовавшей ни в одном времени или месте человеческой истории. Да и, как я уже сказала, сюжеты обеих книг совершенно разные. В "Рукописях" странный человек приносит в редакцию главного ежемесячника города тетрадь в чёрном кожаном переплёте. Редактор, прочитав пару первых предложений и поняв, что "не про производство", и забыл бы про неё. Но неожиданно его жена оказывается в восторге от рукописи, и откуда-то возникает слух, что автор - "чей-то сын". Пока тетрадь путешествует по редакции, и пока начальство судорожно решает, что же с ней делать (а вдруг и правда, чей-то сын?), читатель знакомится не только с работниками ежемесячника, но и с городом и его людьми. Сюжет же самой рукописи - история внезапной и сильной (и, я бы сказала, не совсем здоровой) любви абсолютного владыки к недавно приобретённой рабыне-чужестранке.
Должна сказать, что история мадранта и его рабыни мне не понравилась. Как-то неприятно было читать все эти крайности. Я предполагаю, что патетика и крайности в этой части намеренные, судя по включённым в повествование эпическим стихам. Но мне было не по себе, когда я её читала. В то же самое время историю про издательство очень даже приятно было читать: и сатира, и юмор, и комизм ситуаций были на высоте.