На Западном фронте без перемен

Мы одиноки, как дети, и опытны, как старики, мы грубы, печальны и поверхностны — я думаю, что мы заблудились.

Больше всего мне нравится быть одному, тогда мне никто не мешает.

Мы стали черствыми, недоверчивыми, безжалостными, мстительными, грубыми – и хорошо, что стали такими: именно этих качеств нам не хватало.

Для меня фронт — зловещий водоворот. Находясь вдали от его центра в спокойной воде, уже чувствуешь его силу, затягивающую тебя, медленно, неотвратимо, без особого сопротивления.

— Странно все-таки, как подумаешь, ведь зачем мы здесь? Чтобы защищать свое отечество. Но ведь французы тоже находятся здесь для того, чтобы защищать свое отечество. Так кто же прав?
— Может быть, и мы и они.
— Ну, допустим, что так, однако наши профессора, и пасторы, и газеты утверждают, что правы только мы (будем надеяться, что так оно и есть), а в то же время их профессора, и пасторы, и газеты утверждают, что правы только они. Так вот, в чем же тут дело?

— Но что я все-таки хотел бы узнать, так это вот что: началась бы война или не началась, если бы кайзер сказал «нет»?
— Я уверен, что войны не было бы, ведь он, говорят, сначала вовсе не хотел ее.
— Ну пусть не он один, пусть двадцать-тридцать человек во всем мире сказали бы «нет», — может быть, тогда ее все же не было бы?
— Пожалуй что так, но ведь они-то как раз хотели, чтоб она была.

– Так отчего же все-таки бывают войны? – спрашивает Тьяден.
Кат пожимает плечами:
– Значит, есть люди, которым война идет на пользу.

Да, вот как рассуждают они, они, эти сто тысяч Кантореков! Железная молодежь! Молодежь! Каждому из нас не больше двадцати лет. Но разве мы молоды? Разве мы молодежь? Это было давно. Сейчас мы старики.

— Что же с нами будет, когда мы вернемся? — спрашивает Мюллер, и даже ему становится не по себе.
Кропп пожимает плечами:
— Не знаю. Сначала надо остаться в живых, а там видно будет.

Именно эта зависимость от случая делает нас такими равнодушными.