На Западном фронте без перемен

«Нам так много нужно сказать, и мы никогда этого не скажем».

«Мужчина булькает. Мне кажется, что он мычит, каждый судорожный вздох подобен крику, грому, — но это не только мое сердце колотится. Я хочу заткнуть ему рот, заткнуть его землей, снова ударить его, он должен молчать, он предает меня».

«Мы — маленькие огоньки, плохо укрытые хрупкими стенами от бури разложения и безумия, в которой мы мерцаем. а иногда почти уходим... мы подкрадываемся к себе и большими глазами смотрим в ночь... и так ждем утро."

«Мы настолько измотаны, что, несмотря на великий голод, не думаем о пропитании. Затем постепенно мы снова становимся чем-то похожим на мужчин».

«Для нас, восемнадцатилетних парней, они должны были быть посредниками и проводниками в мир зрелости, в мир труда, долга, культуры, прогресса — в будущее».

«Кто выживет, страна победит. Это было бы намного проще и лучше, чем просто такая договоренность, когда воюют не те люди».

«Мы уже не молодые люди. Мы потеряли всякое желание завоевать мир. Мы беженцы. Мы бежим от самих себя. Из нашей жизни. Нам было восемнадцать лет, и мы только начали любить мир и любить быть в нем; но нам пришлось стрелять в него».

«Эта книга не должна быть ни обвинением, ни исповедью, и менее всего приключением, ибо смерть не приключение для тех, кто стоит с ней лицом к лицу. Он попытается просто рассказать о поколении людей, которые, хотя и избежали снарядов, были уничтожены войной».

«Я молод, мне двадцать лет; и все же я ничего не знаю о жизни, кроме отчаяния, смерти, страха и глупой поверхностности, заброшенной в бездну печали. Я вижу, как народы настраиваются друг против друга и молча, по незнанию, глупо, послушно, невинно убивают друг друга».

Как бессмысленно все, что когда-либо может быть написано, сделано или задумано, когда такие вещи возможны. Должно быть, все это ложь и ничтожество, если тысячелетняя культура не смогла предотвратить пролитие этого потока крови, этих сотнями тысяч пыточных камер.