Подорожник.

Когда повреждается и темнеет музыка, это не очень видно немузыкальному сердцу, но рано или поздно сказывается и на нем, потому что немеющая душа мира (а что такое музыка, как не эта сама душа?) незаметно обескровливает саму материю жизни...

...театр всегда немного вне времени... в нем могут соседствовать и посреди беды – игра, и посреди игры – беда. Могут соседствовать улыбка и отчаянье, беспечность и тоска, восхищение мгновением и смерть, как соседствуют в символике театра маска смеха и маска печали.

Мы незаметно теряем в ровной слепоте механических шрифтов что-то необыкновенно важное, именно русское, сердечно-доверчивое.

Слово не то что переставало слушаться – оно возвращало простую трудность первого значения и еще не знало, что его скоро предадут и опустошат, сделав правду безопасной игрой и пустою забавой (говори что хочешь!всё можно! давай, давай! ничего не будет! И первой не стало правды). Но пока слово было еще живо и пламя его горело настоящим огнем.

Мы были тогда провинциальными журналистами, а это значит, при малых штатах молодежных газет должны были уметь всё. Это была прекрасная школа, которая и сейчас отзывается в сердце светом и уроком правды.

И только у нас [Родина] – матушка. И чуть от нее отдалился – сразу острое чувство сиротства.

Виктор Петрович [Астафьев] умел смеяться над собой раньше своих врагов.

Но вот теперь, когда с первой записи прошло сорок лет, стало видно, что и в малом осколке зеркала – целая жизнь. А когда этих осколков собирается много, оказывается, что она отразилась в них вся – в героизме, любви, сомнении, падении, воскресении.

Тишина встала, как часовой в дверях.

Величие настоящей дружбы, пожалуй, заключается в том, что друзья непременно будут стараться перезнакомить между собой и своих друзей, чтобы в каждом по возможности видеть отражение всех. Иногда случается так, что, уходя без времени, они оставляют нам друзей словно бы в завещание, и мы сходимся с опозданием, печалясь, что уже не сможем порадоваться полноте встречи...

А только все-таки не «красота оружия» спасает мир и русского человека, а милая Родина, которую мы таинственным образом находим не в одном своем родовом доме, а вот и в Ясной [Поляне], в Михайловском, Спасском, как будто усадьбы и слово, в них рожденное, становятся общей формулой, общим символом веры.

...музыка сердца всегда умнее музыки ума...

Но новое не торопится умнеть, унижая жизнь упрямым вхождением в одни и те же воды, как бы Гераклит ни утверждал обратное.

Вот и нас еще держало русское слово – наш ангел утешитель. Оно еще боролось за нас, когда у нас самих уже опускались руки.

Бедные злоречивые циники, мы сегодня трусливо и стадно осмеяли минувшее, считая обиды и поражения, коря несвободу и тесноту цензуры, но как-то пропустили главное – что тогда искусства оглядывались друг на друга: слабел театр, зато крепла живопись, темнела она – светала литература.

«Великие» к этому времени уже ушли (они являются миру, когда есть народ; как только народ становится населением, великие уступают место«звездам» и «кумирам», у которых отчего-то не хочется просить автограф, потому что он у них не «подлинная рука», не «своеручник»).

Болтливому человеку это долго объяснять, а на глубине это просто. Монахи знают это лучше писателей. По-настоящему сильно и деятельно только молчание человека, знающего силу слова и лучше других владеющего им.Тогда молчание крылато, потому что слову возвращена первоначальная немота смысла, когда предмет, человек, природа, жизнь еще растворены в живой, неназываемой Божьей полноте.

Сестра-жизнь и братец-путь всё светят впереди, и книги зажигаются одна от другой.

Наверно, таков феномен книги вообще. Она, как выросшее дитя,однажды уходит из дома, оставляя на сердце рубец, и живет где-то независимой жизнью, и ты уже не защитишь ее и не убережешь от чужого суда.

...жизнь по-прежнему милосердно полна. Просто новые поэты и прозаики живут по-другому, над другим смеются и о другом плачут и будут к старости так же сентиментальны и застанут себя в слезах там, где мы бы прошли только с досадой и непониманием.