Дверь №3

Когда приближаешь человека к себе, впускаешь его к себе в душу, как я был внутри матери или она внутри меня, когда открываешь для него самые тайные свои уголки, где ты слаб и беззащитен, то потом бывает очень больно осознать, что этот человек - твой врак. Ты отшатываешься с отвращением и спрашиваешь себя "Как ты мог?" Возможно ненависть представляет собой некую психологическую разновидность рвотного рефлекса, особый механизм, присущий только человеку, предупреждающий о нарушении наших самых интимных внутренних границ.

Прошлое напоминает забытый сон. Это особый, полный впечатлений и переживаний мир, который заключен где-то внутри нас. Прошлое было, мы не можем его отрицать, и оно осталось, даже если память о нем умерла. Но где оно? Куда мы его запрятали? Какие неосознанные страхи и надежды коренятся в тех забытых снах? Какие сокровища лежат в наших тайных подвалах и ждут, когда их извлекут на свет? Из своих скачков назад, в прежнего себя, я вынес стойкое ощущение, что внутри нас таятся целые миры, и мы, не в силах преодолеть их гравитацию, вращаемся по невидимым орбитам. Эти тайные миры, как бы мы ни отрицали их существование, и есть, по сути, главный источник нашей индивидуальности.

По-настоящему счастливой – не мученицей, жертвующей собой ради других, – я видел мать только во время танцев в ее ирландско-американском клубе. Жигу или рил она никогда не пропускала. Лично меня такая музыка приводит в бешенство – это настоящий символ подавления чувств. Маниакально замкнутые мелодические циклы, переполненные огненной страстью, которую нельзя выплеснуть наружу. Гимн супер-эго, вселенской католической церкви, великой ирландской традиции, где взрослые дети живут с родителями, а мужья презирают жен, превознося матерей, и спиваются до состояния полной импотенции. Фанатичное поклонение девственности в лице Богоматери – ибо как же можно допустить, чтобы БОГ мог явиться на свет в результате акта греха! Короче, самая невротическая музыка, какую я знаю. Я так и вижу, как она подпрыгивает в бешеном ритме вместе с другими, приклеив к лицу чопорную, будто извиняющуюся улыбку, прижав к бокам руки, сжатые в кулаки, – вверх-вниз, вверх-вниз, словно танцует в стенном шкафу.

Одно ясно: я сказал Хогану, что люблю его. Не помню, чтобы когда-нибудь раньше такое говорил. В нашей семье это было не принято. Обычные поцелуи на Рождество, подарки,пирог на день рождения… тут все понятно, но слово «люблю» у нас не котировалось. Мне всегда становилось не по себе, когда его говорили моим друзьям их родители, это меня смущало, как эротические сцены в фильмах. О любви не говорят, ею занимаются наедине, вдали от посторонних, где-нибудь в темноте. Потом, в студенческие годы, я осознал, каким странным был этот негласный запрет, но подсознательно продолжал его неукоснительно соблюдать. Разумеется, я легко объяснялся в любви девушкам и считал, что хорошо разбираюсь в чувствах, но в отношении родственников в моем сознании неизменно сохранялся невидимый барьер, не дававший выражать чувства хоть сколько-нибудь явно. А невысказанное, вытесняемое, отрицаемое, как правило, приобретает болезненный характер, становится опасным. «У нас НЕТ слона в гостиной, и только попробуй кому-нибудь проговориться!» Как же я раньше не обращал на это внимания? Ни разу не сказать брату, что любишь его! Чудовищно! Неужели, чтобы осознать это, нужна машина времени?

...мать спросила меня: !А как ты вообще сможешь узнать, что вылечил больного?" Для меня, студента-психолога, вопрос звучал довольно провокационно и вдобавок заключал в себе мощный подтекст родительского неодобрения. Кроме прямого вызова моей профессиональной гордости, в нем чувствовался естественный скептицизм набожного католика по отношению к любым попыткам духовного спасения, предпринятым в обход церкви, скрытый упрек - я тогда только что бросил семинарию, -ну и, само собой, извечное ирландское недоверие к идее мира, избавленного от страданий.

Упиваясь привилегиями общепризнанной святости, я к тому же всячески выставлял на показ, что сделало меня фактически изгоем общества. Удивительно даже, как меня не линчевали, поскольку для мальчишек школьного возраста существует лишь один смертный грех и одна священная заповедь: "Не донеси". Я же рассказывал все и про всех. Про тех, кто таскал сладости, кто врал, кто списывал контрольные, кто рисовал на стенах. Когда я выдал Пабло Петроцци, который украл велосипед, и он вздул меня, мать с гордостью врачевала мои раны, цитирую историю о юном христианском мученики, который позволил римским солдатам забить себя до смерти, но не отдал священную облатку.

-Подумайте сами. Много ли видов спорта допускают возможность ничьей? по пальцам можно пересчитать. Если что, назначают дополнительное время. Время!... Непременно должен быть победитель и проигравший. нам обязательно нужен враг! Вот идея, которая должна уйти. Экономика,политика, религия, индустрия развлечений - все у нас пронизано идеей борьбы, образом врага. Нам даже в голову не приходит от нее отказаться, потому что привыкли, потому что когда-то она была необходимо для нашего выживания. А теперь все наоборот. Чтобы выжить, нам всем нужно быть вместе: или все выиграем, или все погибнем!

Вы продолжаете эксплуатировать низшие слои общества, дррежа их в постоянной бедности. Подвергаете людей дискриминации по признаку пола и цвета кожи. Тратите больше трети ресурсов на вооружение. Ради "сохранения мира" совершенствуете технологию геноцида и клянетесь, что никогда не примените ее. А между тем уже применяли! Дважды! Вы никогда не упускаете случая слабого или глупого. Ваша история создана маньяками, насильниками и убийцами Цивилизация преступников, убежденных в своей невинности и проповедующих любовь!