Птицелов

— Что, парень, страшно? — с наслаждением протянул рядом тот же рыцарь.
Марвин наконец обернулся к нему. Пожилой, на унылой тяжелобокой лошади, довольно плохо снаряжённый, небритый и обрюзгший, похожий на старого наёмника — хотя наемнический корпус располагался по левому флангу. Рыцарь криво сидел в седле, крепко стиснув положенный поперёк седла двуручник, и мечтательно смотрел вдаль.
— Мне тоже страшно, — будто смакуя каждое слово, проговорил он. — Вот смотрю я на эту ораву и, веришь, в штаны готов наложить. Это ничего, бывает. Со всеми бывает.
— Я не боюсь, — сказал Марвин.
Рыцарь скосил на него сочувственный взгляд.
— А… Ну, ты, может, и не боишься. Верю, — охотно кивнул он. — Я в твои годы тоже не боялся. Дурак был, думал, что меня убить нельзя…
— А разве можно? — спросил Марвин, роняя с ладоней остатки снега. — Вы ведь по-прежнему живы.
— Это только так кажется, парень, — ответил старый солдат и захлопнул забрало шлема.

— Я не помню уже толком, но там было что-то про лесную деву, что скакала сквозь чащобу обнажённая, без седла, и волосы её, белые как снег, трепетали на ветру…
Хирт умолк, и у Лукаса было несколько мгновений, чтобы оправиться от потрясения, вызванного видом старого Хирта, задумчиво декламирующего какую-то поэтичную чушь. Хирт помолчал немного, то ли припоминая, то ли раздумывая, потом уставился на Лукаса так, словно только что услышал всё это от него.
— Как-то так он спел, менестрель этот. И тут я его остановил и говорю: слушай, парень, что за бред? Как может баба скакать сквозь чащобу, когда там человеку,человеку, чтоб пройти, прорубать каждый ярд надо? Зимой голая — да окочурилась бы за час, ага, голая и без седла — я б поглядел, что бы там осталось от её киски…
Лукас откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на затылке и захохотал.
— …я уж не говорю, что из беловолосой бабы почитай уж песок сыплется, да и патлы её цеплялись бы за каждый сук, если б шапку не надела, — закончил Хирт и обиженно посмотрел на него. — Ну, видал такого враля, кирку Ледоруба ему в зад?
— Не видал, — всё ещё смеясь, согласился Лукас. Вот ещё за это он любил старину Хирта: сам он мог сколько угодно рассказывать о своих невиданных победах над огнедышащими тварями, но к разбору поэтического текста подходил с дотошностью сборщика налогов, в жизни не читавшего ничего, кроме долговых расписок. Определённо, не каждый день встретишь такую непосредственность.