Птицелов

У каждого человека есть слабости и уязвимые места. И если постараться, всегда можно отыскать давно брошенное зерно будущей вражды.

Он протиснулся внутрь, окинул взглядом очередь молящихся. Очередей на самом деле было три: в двух из них толпилась чернь, ещё одна, небольшая, состояла сплошь из горделиво озиравшихся мессеров и скромно потупившихся месстрес. Никакого равноправия даже перед Богом, вздохнул Лукас про себя. Ну да в самом деле, благородным мессерам недосуг ждать вместе со всеми — у них брага стынет.

Не надо громких слов. Она жила в лицемерии перед самой собой и только и мечтала, чтоб её обманули. Однако, к слову сказать, запомни, что молчание порой — самая действенная ложь.

Оскорбление - вещь слишком тонкая, чтобы разбрасываться ею без толку.

Потому что в удивительное слишком легко влюбиться. А влюбившись - невозможно использовать.

Турниры — это, конечно, пустая забава, но сколько славных врагов он нажил себе именно здесь, среди разноцветного песка и искусственных цветов, и как сладко было убивать их потом, в битве, чувствуя кожей жар их бессильной ненависти.

Миловидные девушки, случается, плачут трогательно, но рыдания немолодой женщины выглядели некрасиво.

– Моему королю месяц от роду, – сказал Марвин. – И он единственный, кому я служу.
– Ты собираешься выполнять приказы грудного младенца? Воистину, самое то – они тебе как раз по уму.

Если только и думать, что о чистой совести, то проще за вышиванием всю жизнь просидеть, так оно надёжнее.

Лукас вырос в семье, принадлежащей к сословию, где религиозность считалась проявлением хорошего тона. Быть может, именно поэтому он был столь категорически нерелигиозен.

— Эх, старик, порой дивлюсь я на тебя — до седин дожил, а всё младенца корчишь!

Если обстоятельства толкают тебя на поступок, который большинство сочтёт низким, ты вправе совершить его или не совершить. Но не вправе пятнать им честь женщины, которая никак в этом не замешана.

Эта война перевернёт всё с ног на голову, и не один раз. Не зная подноготной, будет трудно сделать правильный выбор. А от него зависит многое.

— Недавно — понятие столь относительное, моя королева, — извернулся он. — Порой то, что равнодушному кажется недавним, для страждущего сердца оборачивается веками…

То были славные времена. Тогда что хотелось, то и делали, обид не прощали, о последствиях особо не задумывались. И если в городе назревала драка – лезли в неё очертя голову, а когда понимали, что дело не по плечу – драпали без малейших зазрений совести. Лукас отчаянно жалел, что те дни прошли.

Она была теплее, чем вино, дурман и костёр, вместе взятые, и от неё пахло вином, дурманом и костром, нет, не пахло, а воняло, заодно и потом, и его кровью, но Марвин знал, что сам воняет в точности так же, и они словно бы породнились через этот запах. Он смотрел в глаза Рыси, чёрные, влажные, совсем не рысьи, и думал, что если сейчас поцелует её, что-то случится. Что-то плохое – он не знал, что именно, это было неясным предчувствием, от которого у него поджилки сводило узлом.

– Я думаю, что вы очень странная женщина.
– Странная? Это комплимент?
– Нет. Вовсе нет.
– Слава Единому. В качестве комплимента это прозвучало бы пошло.
– Вы предпочитаете думать, что я снова вас оскорбил?
– Нет, я предпочитаю думать, что вы сказали правду.

Этот капкан стоял здесь недавно и уже успел поживиться: намертво стиснутые зубья были залиты тёмной кровью, среди которой белела обломанной костью волчья лапа. Вернее, лапка – это и правда был волчонок, совсем маленький ещё. Что не помешало ему отгрызть себе лапу и обрести свободу. Правда, вместе со смертью, но когда это останавливало юных волчат?