Коллекция трупов

Время узнать, так ли я хорош, как мне кажется.

Я знал, что если мне не удастся отплыть достаточно далеко от места, где затонет "Каллас", то он утащит меня за собой.

Я полетел в Сайгон под видом туриста. Это звучит странно? Напрасно. Все еще находятся тысячи людей, которые приезжают в эту страну несмотря на затеянную Никсоном войну. В конце концов, есть же люди, которые ходят смотреть на обломки разбитых машин и петушиные бои.

Когда я выберусь с этой запачканной птичьим дерьмом скалы, я первым делом как следует разберусь с транспортной компанией, подам на них в суд. Только ради этого стоит жить.

…я ещё встану на ноги. Мне всегда это удавалось.

— Не мог же я признать перед Ритой, что оказался неправ. Я обязан был проявить силу воли. Вот она бесхарактерная... запросто легла со
мной в постель, когда браком еще и не пахло.
Харпер не удержался:
— А если взглянуть иначе: что это вы запросто легли с ней в постель задолго до женитьбы?
Биллингс оставил в покое свои руки и повернулся к доктору.
— Умника из себя строите?
— Вовсе нет.
— Тогда не мешайте мне рассказывать по-моему, — огрызнулся Биллингс.

— Малыш лежал на спине, мертвый. В лице ни кровинки, глаза открыты. Это было самое страшное: открытые остекленевшие глаза. Помните фотографии убитых детей во Вьетнаме? Вот такие глаза. У американского ребенка не должно быть таких глаз.

Мне сразу вспомнились повредившиеся рассудком солдаты, которых после выматывающих боёв увозили на подводах с передовой: кожа да кости, страшные невидящие глаза, язык мелет что-то несусветное.

Негоже человеку быть одному. Я полагаю, даже для самых независимых самоизоляция есть худшая из пыток!

"Маленький город всегда живет слухами. Людей объявляют ворами, распутниками, браконьерами и обманщиками на основе скуднейшей информации и широчайших обобщений. Мне кажется, часто слух рождается просто от скуки"

Я не хочу убивать его. Я хочу его вычеркнуть.

Солнце спряталось за тучу, превратив ее в сгорбленную движущуюся фигуру, а по краям горели золотом два полумесяца, словно разведенные тарелки. В одном конце тучи зияли две дыры, и из них вырывались два снопа солнечных лучей.

Когда работаешь со словами всю свою жизнь, звук удара пишущей машинки по бумаге узнается мгновенно, даже в пустой комнате в сумерках, когда некому нажимать на клавиши.

– Я, собственно, хотел сказать, что опечатки или описки человека – это нечто вроде его письменных отпечатков пальцев Можете спросить любого корректора, который занимался произведениями одного и того же писателя несколько раз.

Я не знаю, как объяснить все это, не знаю даже сейчас. Я не могу сказать вам, почему я так поступал. И на суде я также не мог сказать этого. Не мог, не потому что не хотел, а потому что действительно не знал. Здесь также полно людей, которые спрашивают меня об этом. И психиатр чаще всех. Но я молчу. Мои губы запечатаны. И только здесь, в своей клетке… Здесь я не молчу. Здесь я просыпаюсь от своего собственного крика.

Пережить нервный срыв - это все равно что разбить вазу, а потом ее склеить. Впредь ты уже будешь брать ее с опаской. И живые цветы в нее не поставишь, потому что от воды могут разойтись склеенные швы.

Безумие должно где-то начинаться и куда-то идти. Как дорога. Или траектория пули из ствола пистолета.

И этот корабль называется Старость. Никто особенно не торопится в плаванье на нем, но каюты всегда полны. И палубы, если уж на то пошло.