Цитаты из книги Уединенное

В нем есть много грусти; но поразительно, что самая грусть его - холодная. Грусть вообще тепла по природе своей: но у Мер-ого она изменила своей природе. (о Мережковском)

- Чадца Мои, - избавить я вас не могу (все-таки не могу! о, как это ужасно): но вот, взглядывая на Меня, вспоминая Меня здесь, вы несколько будете утешаться, облегчаться, вам будет легче - что и Я страдал.

Если так: и он пришел утешить в страдании, которого обойти невозможно, победить невозможно, и прежде всего в этом ужасном страдании смерти и ее приближениях...

Тогда все объясняется. Тогда Осанна...

Во мне ужасно есть много гниды, копошащейся около корней волос.

Невидимое и отвратительное.

Отчасти отсюда и глубина моя (вижу корни вещей, гуманен, не осуждаю, сострадателен).

Но как тяжело таким жить. Т. е. что такой.

Язычество есть младенчество человечества, а детство в жизни каждого из нас - это есть его естественное язычество.

Так что мы все проходим "через древних богов" и знаем их по инстинкту.

Мамаша томилась.

- Сбегай, Вася, к отцу Александру. Причаститься и исповедоваться хочу.

Я побежал. Это было на Нижней Дебре (Кострома). Прихожу. Говорю. С неудовольствием:

- Да ведь я ж ее две недели тому исповедовал и причащал.

Стою. Перебираю ноги в дверях:

- Очень просит. Сказала, что скоро умрет.

- Так ведь две недели! - повторил он громче и с неудовольствием. - Чего ей еще?

Я надел картуз и побежал. Сказал. Мама ничего не сказала и скоро умерла.

Девушка без детей - грешница. Это "канон Розанова" для всей России.

Свинство почти всегда торжествует. Оскорбляющее свинство.

Иногда чувствую что-то чудовищное в себе. И это чудовищное - моя задумчивость. Тогда в круг ее очерченности ничто не входит.

Я каменный.

А камень - чудовище.

Ибо нужно любить и пламенеть.

От нее мои несчастия в жизни (былая служба), ошибка всего пути (был только "выходя из себя" внимателен к "другу" и ее болям) и "грехи".

В задумчивости я ничего не мог делать.

И, с другой стороны, все мог делать ("грех").

Потом грустил: но уже было поздно. Она съела меня и всё вокруг меня.

Как ни страшно сказать, вся наша "великолепная" литература в сущности ужасно недостаточна и не глубока. Она великолепно "изображает"; но то, что она изображает - отнюдь не великолепно и едва стоит этого мастерского чекана. <...> В сущности, никому, кроме самих русских, неинтересно.

То знание ценно, которое острой иголкой прочерчило по душе. Вялые знания - бесценны.

Слабохарактерность - главнейший источник несправедливости. Первая ( неодолимая ) неправда - из боязни обидеть другого. И вот почему Бог не церемонится с человеком. Мы все церемонимся друг с другом и все лжем.

"Встань, спящий..." Я бы взял другое заглавие: "Пробудись, бессовестный" ( заглавие журнала 1905 г. Ионы Брихинчева )

Все убегающее, ускользающее неодолимо влечет нас. Так в любви и в литературе. Неужели так - в истине? Боже, неужели так и в религии, где "Бога никогда же никто виде"?!! ( за ужином и Шерл. Холмсом, 20 авг. )

Смех не может ничего убить. Смех может только придавить.

И терпение одолеет всякий смех.

Я никогда не догадывался, не искал, не подглядывал, не соображал. Эти обыкновеннейшие способности совершенно исключены из моего существа.

Приятно стоять "выше морали" и на просьбы кредиторов - по-наполеоновски размахнуться и гордо ответить: "Не плачу". Но окаянно, когда мне не платят; а за "ближними" есть должишки. Перебиваюсь, жду. Не знаю, как выйти из положения: в мелочной задолжал. Не обращаться же к приставу, хоть и подумываю. ( философия Ницше )

Цинизм от сострадания?... Думали ли вы, когда-нибудь об этом.

Загаженность литературы, ее оголтело-радикальный характер, ее кабак отрицания и проклятия - это в России такой ужас, не победив который нечего думать о школах, ни даже о лечении больных и кормлении голодных