A Grief Observed

Кстати, а где Бог? Это один из самых тревожных симптомов. Когда вы счастливы, настолько счастливы, что не видите смысла к Нему взывать и уже готовы счесть Его заповеди досадной помехой или, наоборот, когда вы в ясному уме и доброй совести возносите Ему благодарения и хвалы, вас – так, по крайней мере, кажется, -- примут с распростертыми объятиями. Но стоит придти к Нему в отчаянии, когда помощи ждать неоткуда – и что же? Дверь захлопнулась перед носом. Вы слышите, как изнутри ее запирают на двойной засов, и все, тишина. Убирайся восвояси. Ждать бессмысленно – тишина становится только убийственней. В окнах темно. Дома никого нет. Да и был ли там кто-нибудь? Когда-то вы думали, нет, наверняка знали, что дом обитаем, а сейчас... Что все это значит? Почему Он лезет со своими заповедями, когда мы счастливы, и явно не спешит помочь в беде?

Сегодня вечером я попробовал поговорить об этом с К. Он напомнил, что похоже было и с Христом на Кресте. «...зачем Ты меня оставил?» Да, я знаю. Но разве от этого легче понять?

А еще – никто никогда не говорил мне, что скорбь так ленива. Если не считать работы – колесо должно вертеться, как всегда – малейшее усилие мне в тягость. Куда там писать, прочитать письмо – и то невмоготу. Даже побриться... Да и какое значение имеет сейчас, гладкие ли у меня щеки. Говорят, будто несчастному нужно хоть на время «забыться», то есть уйти от себя самого. Возможно, но лишь настолько, насколько тому, кто устал, как собака, нужно второе одеяло в холодную ночь – он, скорее, предпочтет лежать и мерзнуть, чем встанет, чтобы его достать. Легко понять, почему одинокие люди опускаются, становятся сначала неряшливыми, потом -- грязными и, наконец, отвратительными.

А порой откуда-то изнутри неожиданно начинает подниматься увещевающее воркованье: "Мол, не стоит так сильно отчаиваться, жизнь больше любви, ты ведь бывал счастлив и до того, как встретил Е. У тебя было много, как теперь принято говорить, возможностей... Ну, будь молодцом... В конце концов, люди и не с таким горем справляются»... Слышать этот лепет стыдно, хотя на мгновение кажется, будто в нем и впрямь что-то есть. Но тут же подкатывает горячечная память, и все «благоразумие» рассыпается в прах.

Другие, напротив, скорбят громко и бурно. Мадлен плачет. Я же предпочитаю молча умирать от горя. Во всяком случае, это честней и чище, чем плескаться в приторно-сладкой, липкой водице жалости к себе. И даже когда я сам предаюсь этому извращенному удовольствию, знаю, что оно уводит меня от Е. Поддайся на его приманку – и тут же на месте женщины окажется кукла. Но, слава Богу, память о ней так сильна (а она всегда будет так сильна?), что удерживает от этого соблазна.

Я всегда мог, да и сейчас могу искренне молиться о других усопших, но стоит вспомнить о Е. – тут же начинаю запинаться, теряюсь и столбенею. Охватывает удушливое чувство нереальности происходящего, как будто кричишь ни о чем в никуда.

Причина ясна, как день. Узнать действительную цену веры можно лишь тогда, когда на карту поставлена жизнь. Легко рассуждать о прочности и надежности веревки, если она нужна только для того, чтобы перевязать ящик. Но, допустим, вам предстоит повисеть над этой веревке над пропастью – и тут же становится ясно, насколько вы доверяете ей на самом деле. Так же и с людьми. Много лет я был убежден, что полностью доверяю Б.Р. Но потом наступил день, когда мне предстояло решить, могу ли я поделиться с ним действительно важной тайной. И я увидел свое «доверие» в совершенно неожиданном свете, точнее, понял, что никогда не было. Вера испытывается только настоящей опасностью...

...Расскажите мне об истинах веры – и я послушаю вас с радостью. Напомните о религиозном долге – буду слушать из вежливости. Только не говорите мне о том, что «религия утешает», иначе я заподозрю, что вы чего-то не понимаете.

Или же простодушно верите в сладкие байки насчет «встречи на другом берегу». Они – не из Писания, а из глупых песен и пошлых религиозных картинок. В Библии ничего подобного нет. Верить им невозможно: мы знаем, что там будет совсем иначе. Реальность никогда не повторяется. В одну и ту же реку не войдешь дважды. Именно этого так и не поняли доморощенные тайновидцы: «Жизни за чертой так похожа на нашу...»

...Помню, до чего же я был поражен, когда много лет назад ясным летним утром увидел, как на приходское кладбище вошел крепкий, жизнерадостный работяга с мотыгой и лейкой в руках, и, захлопывая калитку, на ходу бросил дожидавшимся его приятелям: «Ну пока, пойду проведаю маму». Он имел в виду, что собирается прополоть, полить и привести в порядок ее могилу. Меня всегда ужасали кладбищенские сантименты, но теперь я думаю, что тех, кто может последовать примеру этого человека (а я не могу!), осуждать не стоит. Три на пять футов клумба стала «Мамой», ее символом, ниточкой, соединяющей с ней. Поэтому ухаживать – значит, навещать. Могила и образ -- две одинаково беспомощные попытки вернуть безвозвратное, увидеть незримое. Образ даже ущербней – им можно вертеть, как хочешь. Он будет улыбаться или хмуриться, будет веселым, нежным, дерзким, даже грубым, -- словом, все, что прикажете. Будет послушным, как марионетка. Но нет, не совсем. Память, слава Богу, все еще слишком свежа; в любую минуту могут нахлынуть незваные воспоминания и вырвать веревочки из рук. Но со временем образ становится все зависимей, все покорней. Не то что клумба – реальность, такая же упрямая и неподатливая, какой при была при жизни Мама. Какой была Е.

Сегодня я встретил знакомого, с которым не виделся лет десять. Все это время я думал, что довольно неплохо помню его внешность и голос. За первые пять минут общения с живым человеком от жившего в моей памяти образа не осталось и следа. Но это не потому, что мой знакомый так переменился. Напротив, все время нашего разговора мне казалось, что я просто забыл, как, на самом деле, он думал, чего не любил, о чем знал и как запрокидывал голову. Мне были известны его привычки и я припомнил их, как только мы встретились. Но за время его отсутствия портрет, нарисованный моим умом, потускнел, стерся, и поначалу я подумал, что приятель изменился до неузнаваемости – настолько живой человек был не похож на десять лет лелеемый мною образ. А что если так случится и с памятью о Е.? Или уже случилось? Медленно, бесшумно – так бывает в ночной снегопад – обрывки моих воспоминаний заметают ее черты, и скоро они совсем скроются из виду. Десять минут, ну хотя бы десять секунд присутствия живой Е. могли бы прогнать этот морок. Но даже если мне будут даны эти десять секунд, уже на одиннадцатую снова повалит снег. Острый, резкий, отрезвляющий запах ее непохожести исчез навсегда.