Три мысли горбуньи

Отец – мужчина пятидесяти лет, волосы рыжие, редкие, но до лысины еще далеко; маленькие густые усики скрывают часть еще совсем не старческого рта; на губах появляется иногда какая-то растерянная улыбка; в фигуре заметно предрасположение к полноте; бледен; лоб широкий, глаза голубые, продолговатые, живые и проницательные; брюки светлые, куртка темная; в голосе слышится то медоточивость, то жесткие, властные нотки.Мать – кажется, вот-вот рухнет под бременем стыда и душевной усталости. Черная вуаль, какие носят вдовы, черное скромное платье; когда подымает вуаль – открывается бесцветно-восковое лицо; взгляд ее все время устремлен куда-то вниз.Падчерица – ей восемнадцать лет, держится дерзко, почти вызывающе. Очень красива. Платье траурное, но подчеркнуто элегантное.Все время сердится на своего брата, Мальчика четырнадцати лет, с лица которого не сходит кроткое, озабоченное, растерянное выражение. На Мальчике черный костюм. Зато с необыкновенной нежностью относится Падчерица к своей сестренке, Девочке четырех лет, одетой в белое платье, перехваченное у пояса черной шелковой лентой.Сын – двадцати двух лет; высокий, почти застывший в позе презрения к Отцу и злобного безразличия к Матери. На нем лиловый плащ и длинный зеленый шарф, повязанный на шее.

Книги, оказавшиеся по соседству, склеились, образовав самые немыслимые комбинации. Дон Элиджио рассказывал мне, например, что ему стоило большого труда отделить "Жизнь и смерть Фаустино Маттеруччи, бенедиктинца из Полироне, которого кое-кто именует блаженным"...от весьма непристойного трактата в трех книгах "Искусство любить женщин"... Из-за сырости переплеты этих двух книг по-братски соединились. Кстати, во второй книге этого непристойного трактата подробно говорится о жизни и любовных приключениях монахов.

- Почему вы живете в Риме, синьор Меис?
Я пожал плечами и ответил:

• Потому что мне нравится жить здесь...
• А ведь это печальный город, - заметил он, покачивая головой. - Многие удивляются, почему здесь не удается ни одно предприятие, не пускает корни ни одна живая идея. Но люди удивляются этому лишь по одной причине - они не хотят признать, что Рим мертв.
• Рим тоже мертв? - огорченно воскликнул я.
• Давно, синьор Меис. И поверьте, все попытки оживить его напрасны. Замкнутый в снах своего великого прошлого, он ничего не хочет знать о повседневной жизни, которая непрестанно кипит вокруг него. Когда город прожил такую исключительную и выдающуюся жизнь, как Рим, он уже не может стать современным городом, то есть таким, как любой другой. Разве эти новые дома - Рим? Такова судьба Рима, синьор Меис. Папы сделали из него кропильницу - в своем роде, конечно,- а мы, итальянцы, превратили ее в пепельницу.

Коперник - вот кто безвозвратно погубил человечество. Теперь мы все постепенно приспособились к концепции нашей бесконечной ничтожности, к мысли, что мы, со всеми нашими замечательными изобретениями и открытиями, значим во вселенной меньше чем ничто.
Вы читали о небольшой катастрофе на Антильских островах? Нет? Бедняжка Земля, устав бесцельно вертеться по желанию польского каноника, слегка вспылила и изрыгнула чуточку огня через один из своих бесчисленных ртов. Кто знает, чем вызвано это разлитие желчи? Может быть, глупостью людей, которые никогда не были так надоедливы, как ныне. Ладно. Несколько тысяч червяков поджарились. Будем жить дальше. Кто вспомнит о них?