Возвращение Будды

После “Вечера у Клэр” я не строила особенных ожиданий от произведений Гайто Газданова, но “Призрак Александра Вольфа” сумел полностью перевернуть мое впечатление о творчестве писателя.

Во время чтения меня преследовали стойкие ассоциации с “Героем нашего времени” Лермонтова, а именно с последней главой романа под заглавием “Фаталист”, которую частенько рассматривают как самостоятельное произведение. У повести Гайто Газданова то же самое настроение: предчувствие злого рока, неизбежность и неотвратимость смерти и полная предопределенность трагедии человеческой судьбы.

Эти мотивы проходят сквозной линией через всю канву повествования, и мы, читатели, волей-неволей проникаемся теми же тяжелыми чувствами, которые преследуют двух главных героев.

История противостояния героя-рассказчика и Александра Вольфа начинается с эпизода их перестрелки в степи во время гражданской войны, и именно эти драматичные события и станут основой для лучшего рассказа Вольфа “Приключение в степи”. А еще они станут для каждого из героев своеобразной точкой невозврата, моментом, когда их жизнь и мироощущение кардинально изменятся, окончательно и бесповоротно.

Здесь нужно обратить внимание на пару любопытных деталей: Вольф стреляет первым, а рассказчик вынужден защищаться. Но, несмотря на то, что он имел полное право на ответный выстрел, герой всё равно чувствует свою вину и долгие годы не может забыть об этом происшествии и считает себя убийцей.

Из всех моих воспоминаний, из всего бесконечного количества ощущений моей жизни самым тягостным было воспоминание о единственном убийстве, которое я совершил. С той минуты, что оно произошло, я не помню дня, когда бы я не испытывал сожаления об этом. Никакое наказание мне никогда не угрожало, так как это случилось в очень исключительных обстоятельствах и было ясно, что я не мог поступить иначе.

Как в итоге это чувство вины повлияло на дальнейшую жизнь рассказчика? Это одно-единственное убийство, которое он совершил за всю свою жизнь, заставило его потерять веру в добро, любовь и справедливость. А если точнее, его нравственные ориентиры остались прежними, но он может воспринимать их только умом, а сердце отвергает их. Но лучше всего этот противоречивый феномен может пояснить сам автор:

Я знал по собственному опыту и по примеру многих моих товарищей то непоправимо разрушительное действие, которое оказывает почти на каждого человека участие в войне. Я знал, что постоянная близость смерти, вид убитых, раненых, умирающих, повешенных и расстрелянных, огромное красное пламя в ледяном воздухе зимней ночи, над зажженными деревнями, труп своей лошади и эти звуковые впечатления - набат, разрывы снарядов, свист пуль, отчаянные, неизвестно чьи крики, - все это никогда не проходит безнаказанно. Я знал, что безмолвное, почти бессознательное воспоминание о войне преследует большинство людей, которые прошли через нее, и в них всех есть что-то сломанное раз навсегда. Я знал по себе, что нормальные человеческие представления о ценности жизни, о необходимости основных нравственных законов - не убивать, не грабить, не насиловать, жалеть, - все это медленно восстанавливалось во мне после войны, но потеряло прежнюю убедительность и стало только системой теоретической морали, с относительной правильностью и необходимостью которой я не мог, в принципе, не согласиться. И те чувства, которые должны были во мне существовать и которые обусловили возникновение этих законов, были выжжены войной, их больше не было, и их ничто не заменило.

А как же роковое событие повлияло на Александра Вольфа? До своего почти смертельного ранения он вел разгульный и веселый образ жизни, женщины, вино и карты - вот главные радости его существования. Казалось бы, когда человек чудом выкарабкался с того света, он должен переоценить и переосмыслить свою жизнь заново. Многие после такого начинают жить по-настоящему, ценить каждый момент и стремиться к добру и свету.

Но Вольф, еще до рокового выстрела уверовавший в фатум и свою неминуемую гибель, избежав смерти, становится настоящим демоном, губящим всё живое на своем пути.

Говоря об Александре Вольфе, я не могу не провести аналогию с двумя очень похожими на него литературными героями - это Евгений Онегин и Григорий Печорин, которые отличаются теми же роковыми качествами: усталость от жизни и разочарование в ней, полное пренебрежение к чувствам окружающих, стремление во что бы то ни стало избавиться от ощущения смертной скуки, холодность и отстраненность, цинизм и эгоистичность.

Однако Вольф намного-намного страшнее Печорина и Онегина: в нем есть что-то роковое в смертельном смысле, что-то дьявольское и будто бы потустороннее. Описание его внешности тоже свидетельствует в пользу вышеперечисленных эпитетов:

В лице Вольфа было мне казалось, что-то резкое ,отличавшее его от других лиц, которые я видел. Это было трудноопределимое выражение, нечто похожее на мёртвую значительность – выражение, казавшееся совершенно невероятным на лице живого человека.

Впрочем, чего еще можно ожидать от человека, чья жизненная философия сводится к следующим постулатам:

Личная участь неважна, мы всегда носим с собой нашу смерть, то есть прекращение привычного ритма, чаще всего мгновенное; каждый день рождаются десятки одних миров и умирают десятки других, и мы проходим через эти незримые космические катастрофы, ошибочно полагая, что тот небольшой кусочек пространства, который мы видим, есть какое-то воспроизведение мира вообще.

Всякая любовь есть попытка задержать свою судьбу, это наивная иллюзия короткого бессмертия. И все-таки это, наверное, лучшее, что нам дано знать.

Но ему мало быть отравленным этой философией самому, Вольф стремится отравить ею и свою любимую женщину, внушая ей отвращение к жизни и любым ее проявлениям, ставя под сомнение подлинность любых морально-нравственных принципов. И ее жизнь, в итоге, превращается в такое же пустое и бесчувственное существование, как и у ее возлюбленного.

Она была отравлена его близостью, может быть, надолго, может быть, навсегда. И ей передалась та безысходность, которую она видела в нём. Он пытался сломать её, поработить.

Во всем остальном она чувствовала, что сдаёт, в конце концов, гибнет. То, что она вначале воспринимала как интересные вещи, как возможность нового постижения мира, стало постепенно казаться ей естественным. То, что она всю жизнь считала важным и существенным, неудержимо и, казалось, безвозвратно теряло свою ценность. То, что она любила, она переставала любить. Ей казалось, что все увядает и что вот остаётся только — время от времени — какая-то смертельная восторженность, после которой пустота. Ей казалось, что её отделяли от встречи с ним уже целые годы утомительной жизни и что в ней не оставалось ничего от прежней Леночки, какой она была как будто бы так недавно. Изменился даже её характер, её движения стали медлительнее, её реакции на происходящее теряли свою силу, словом, все было так, точно она была погружена в глубокий душевный недуг. Она чувствовала, что если это будет ещё продолжаться, то кончится небытием или падением в какую-то холодную пропасть. Те попытки, которые она делала, чтобы изменить его жизнь — потому что она, несомненно, любила его, — ни к чему не привели. И та теплота, которая в ней была, постепенно слабела и уходила.

По сути, Вольф отравил и существование рассказчика тоже - не зря тот упоминает о странной двойственности своей натуры, которая так ему претит. В момент выстрела он частью своей души соприкоснулся с тем, что составляет главную жизненную религию Вольфа, и после этого уже не мог простить себя и жить по-старому…

Такие люди, как Александр Вольф очень страшны и опасны для окружающего их общества. Их смертельный фатализм убивает в них малейшие проявления обычных человеческих чувств, лишает нравственных ориентиров. Для них главной жизненной ценностью становится власть над другими людьми, которой, согласно их философии, можно достичь только через убийство: моральное или физическое. И когда у них не выходит первое, они с радостью принимаются за второе.

Любовь, ненависть, страх, сожаление, раскаяние, воля, страсть – любое чувство и любая совокупность чувств, любой закон и любая совокупность законов – все бессильно перед этой минутной властью убийства.

Финал истории, отличаясь своей драматичностью и кинематографичным характером, является символом противостояния добра и зла в лице наших главных героев и ставит в нем окончательную точку. При этом, и борьба в душе главного героя, та самая двойственность, от которой он страдал всю свою жизнь, тоже окончена - выбор сделан.

Гайто Газдановым я заинтересовалась после статьи здесь на LiveLib, где его первое произведение, повесть “Вечер у Клэр” была названа книгой-мечтой. Из статьи у меня сложилось впечатление, что Газданов очень схож по духу с Есениным, эдакий романтик и поэт, только в прозе. А уж сравнение с моим любимым Достоевским и вовсе заставило меня немедленно пополнить ряды своих книжных “хочу”.

И вот, я наконец-таки, беру книгу в руки, а чуда не случается. Более того, я еле-еле заставляю себя дочитать повесть до конца. Причем, некоторые фрагменты действительно были захватывающими и яркими, но только я успевала проникнуться чтением, как автор вновь возвращался к многословным высокопарным изречениям в духе лучших традиций французской сентиментальной прозы.

“Вечер у Клэр” - это повесть-исповедь, повесть-саморефлексия, когда главный герой погружается в свои воспоминания о прошлом и пытается заново осмыслить свой опыт. Обычно мне нравится литература подобного плана: неспешное плавное повествование, постоянные перемещения сюжета между прошлым и настоящим, большое внимание уделяется внутреннему миру героев: их чувствам, эмоциям, переживаниям и размышлениям.

Но, к моему большому разочарованию, в случае с творением Гайто Газданова, волшебства не случилось. Скорее всего, всё дело в том, что мы слишком разные с писателем, и поэтому мне не откликнулось многое из его размышлений. Знаете, бывает, читаешь какие-то строки и удивляешься, насколько точно автор передал на бумагу наблюдения и эмоции - словно ты читаешь свои собственные мысли.

Но с Гайто Газдановым всё совершенно иначе - мне с трудом удавалось понять его измышления. А с учетом его затейливой и многословной манеры изложения чтение превращается в путь через тернии к звездам.

изредка, в приступах душевной лихорадки, я не мог ощутить моего подлинного существования; гул и звон стояли в ушах, и на улице мне вдруг становилось так трудно идти, как будто я с моим тяжелым телом пытаюсь продвигаться в том плотном воздухе, в тех мрачных пейзажах моей фантазии, где так легко скользит удивленная тень моей головы. В такие минуты меня оставляла память. Она вообще была самой несовершенной моей способностью, - несмотря на то, что я легко запоминал наизусть целые печатные страницы. Она покрывала мои воспоминания прозрачной, стеклянной паутиной и уничтожала их чудесную неподвижность; и память чувств, а не мысли была неизмеримо более богатой и сильной.

Вот, например, такие красивые строки, которым нельзя отказать в изящности и духе поэзии. Но как же трудно уловить в них истинный смысл! Вроде всё понятно, а, с другой стороны, непонятно ничего.

Не могу не поругаться и на привычку писателя ваять огромные абзацы текста, особенно, когда в этом гигантском абзаце запросто можно выделить несколько отдельных смысловых кусков. Ну абзацный отступ прямо сам просится в текст! Ну зачем же лепить всё в один!

На этом с критикой я закончу и наконец-то перейду к тому, что мне понравилось. И это воспоминания главного героя о своем детстве, годах учебы, семейных трагедиях и отношениях с родителями. Однако, мне так и не удалось сформировать у себя в голове полноценный портрет Николая, со всеми особенностями его характера и темперамента, он так и остался темной лошадкой.

Всему виной, по моему мнению, крайняя отстраненность рассказчика от описываемых людей и событий, он безэмоционален и равнодушен и будто бы рассказывает о чем-то далеком и неважном. Хотя, он и сам признается перед читателями, что эмоциональная реакция на произошедшее развивается у него гораздо позднее, чем происходит само событие.

Еще мне очень понравились некоторые цитаты из текста, наполненные экзистенциальными и философскими нотками и притягательные своей поэтичностью и красотой слога.

И помни, что самое большое счастье на земле – это думать, что ты хоть что-нибудь понял из окружающей тебя жизни. Ты не поймешь, тебе будет только казаться, что ты понимаешь; а когда вспомнишь об этом через несколько времени, то увидишь, что понимал неправильно. А еще через год или два убедишься, что и второй раз ошибался. И так без конца. И все-таки это самое главное и самое интересное в жизни.

Моя внутренняя жизнь начинала существовать вопреки непосредственным событиям; и все изменения, происходившие в ней, совершались в темноте и вне какой бы то ни было зависимости от моих отметок по поведению, от гимназических наказаний и неудач. То время, когда я был всецело погружен в себя, ушло и побледнело и только изредка возвращалось ко мне, как припадки утихающей, но неизлечимой болезни.

Мне очень трудно оценить “Вечер у Клэр” объективно и по достоинству. Для меня здесь всё слишком зыбко и расплывчато, включая центрального героя. Вообще, повесть похожа на какой-то эфемерный сон, нечто неосязаемое и трудно уловимое - воображению очень сложно уцепиться за какую-то конкретику.

Даже, что касается встречи нашего героя с Клэр в Париже, и то невозможно сказать, была ли эта встреча на самом деле или это всего лишь плод воображения Николая. А, быть может, и вовсе эта встреча - лишь квинтэссенция любви к женщине, символизирующая для героя новый этап в жизни после бегства с Родины.

А может, всё, что я здесь написала - бред, и Гайто Газданов не имел в виду ничего такого. Такая вот повесть-загадка, которую мне пока что не разгадать.

Роман-воспоминание и истинная поэзия в прозе, справиться с которой сможет не всякий. Кажется, писатель приложил неимоверные усилия, чтобы отпугнуть случайного и просто нетерпеливого читателя. Оттого, чтобы хоть чуть-чуть соприкоснуться с душой книги, мне приходилось терпеть и страдать, и прощать Газданову витиеватый язык с предложениями на полстраницы а-ля Марсель Пруст, не менее сумбурный сюжет и стремительные, подчас сбивающие с толку перескоки от одной темы к другой (так, те же «Ночные дороги» читались легче).

«Вечер у Клэр» – это испытание на выносливость и вместе с тем удовольствие, которое неизбежно появляется при чтении интеллектуальной прозы… даже в том случае, если ты понимаешь от силы процентов двадцать. В самом начале появляется, что непривычно, финал истории: русский эмигрант Николай, оказавшийся в Париже по воле злых обстоятельств, встречается со своей давней знакомой (по России) Клэр. Николай влюблен в нее со времен Первой мировой, т.е. хранил ее образ в памяти более 10 лет. Клэр же успела выйти замуж и, похоже, разочаровалась в браке. Сначала она немного играет главным героем, но после бросается ему в объятия. Читатель счастлив, как счастлив главный герой: значит, все у персонажа сложится хорошо, он в итоге останется с любимой, можно особенно за него не переживать!

В спальне, близ заснувшей Клэр, герой и вспоминает свою прошлую жизнь в России и долгий путь – к своей возлюбленной.

Воспоминания персонажа фрагментарны (что было, кстати, и в «Ночных дорогах»), но это очень правдоподобно, хотя и читается с трудом. Одно воспоминание неизменно тянет за собой, как за ниточку, другое, и так далее, и получается в итоге ожерелье из образов и смыслов. Герой может вспоминать отца и мать, а уже в следующем абзаце начнет рассказывать, как он не любил учителей, а вот этот священник взятки брал, а вот это сказал его отец на охоте, а его дядя, с которым он расстался, сказал вот это, а еще он часто бывал на Кавказе и… В событиях легко запутаться, спасибо стоит сказать автору, что не стал совсем отходить от хронологии: движение от детства к юности, а после – к зрелости, – оно, это движение, считывается все равно.

Образ возлюбленной, хотя ее имя и вынесено в заглавие, расплывчат, она тут – недостижимая мечта, не реальная девушка, а почти фантом, счастливое виденье из юношеского сна. Мимолетность ее отношений с главным героем – это тоже о невозможности поймать воображаемое счастье. Николай и не знает ее, как не знает (и не воспринимает его всерьез) Клэр. Если бы не убедительность, с которой главный герой рассказывает о ней, можно было бы подумать, что их кратковременное знакомство не более чем мираж.

Став частью «белого» движения, полноправным участником гражданской войны, Николай перестает постоянно думать о Клэр. К ее образу он обращается лишь в минуты тоски и отчаяния. Сам Николай – человек этакого экзистенциального склада, т.е. из тех, кто более погружен в себя и, как ни борется с собой, мир внешний воспринимает с некоторым опозданием. Такой человек, пережив сильнейшее разочарование, оказавшись в чужой стране, без денег, без профессии, без знания языка – он скорее убежит в свое воображение, мечта о счастье заменит у него само счастье, причем разницы между реальным и воображаемым счастьем он может и не почувствовать. Не это ли в итоге случилось с Николаем? Гайто Газданов позволяет читателю ответить самому: встретился Николай с Клэр в Париже или же нет? Описанная в самом начале взаимная любовь их – реальность или мечта потерявшего абсолютно все, кроме памяти о возлюбленной, человека? Ответа у писателя нет. Мне бы хотелось верить, что счастье в Париже и тот самый вечер у Клэр, с которого все началось, – реальность. Но я не верю. Как ни хочется мне, я не верю ни в счастье с Клэр, ни в их встречу в Париже. Я вижу главного героя одиноким человеком, который уплывает из России, потому что в новой России для него нет места. И он мечтает. Мечта – единственное, что невозможно отнять у человека, пока он жив. Клэр – француженка. Он встретится с ней в далеком Париже. Он будет любить ее преданно много лет, и спустя много лет она поймет его и полюбит – так, как не смогла полюбить его в России. Нет, чужой мир не страшен. В нем остается любовь. Там, в Париже, он снова обретет себя – тем вечером, в который встретит Клэр.

«… и во влажной тишине этого путешествия изредка звонил колокол – и звук, неизменно нас сопровождавший, только звук колокола соединял в медленной стеклянной своей прозрачности огненные края и воду, отделявшие меня от России, с лепечущим и сбывающимся, с прекрасным сном о Клэр».