Белеет парус одинокий. Приключенческие повести

Сколько бы ни смотреть на море - оно никогда не надоест. Оно всегда
разное, новое, невиданное.
Оно меняется на глазах каждый час.
То оно тихое, светло-голубое, в нескольких местах покрытое почти белыми
дорожками штиля. То оно ярко-синее, пламенное, сверкающее. То оно играет
барашками. То под свежим ветром становится вдруг темно-индиговым, шерстяным,
точно его гладят против ворса. То налетает буря, и оно грозно преображается.
Штормовой ветер гонит крупную зыбь. По грифельному небу летают с криками
чайки. Взбаламученные волны волокут и швыряют вдоль берега глянцевитое тело
дохлого дельфина. Резкая зелень горизонта стоит зубчатой стеной над бурыми
облаками шторма. Малахитовые доски прибоя, размашисто исписанные беглыми
зигзагами пены, с пушечным громом разбиваются о берег. Эхо звенит бронзой в
оглушенном воздухе. Тонкий туман брызг висит кисеей во всю громадную высоту
потрясенных обрывов.
Но главное очарование моря заключалось в какой-то тайне, которую оно
всегда хранило в своих пространствах.

Отгрызаясь таким образом от наседавших на него старых друзей-товарищей, Терентий жмурился и улыбался, растянув рот до ушей. Он с удовольствием посматривал вокруг, читая вслух названия лодок, окружавших его.
– «Соня», еще одна «Соня», и еще «Соня», и опять «Соня», и «Соня» с Люстдорфа, и еще три «Сони» с Ланжерона! Вот это да! Восемь Соней, один я! «Надя», «Вера», «Люба», «Шура», «Мотя»… Ой, мамочка-мама! Куда мы заехали? Вертай назад! – кричал он, с притворным ужасом закрывая картузиком лицо.
Кроме этих шаланд, было еще штуки четыре «Оль», штук шесть «Наташ», не меньше двенадцати «Трех святителей» и еще одна большая очаковская шаланда с несколько странным, но завлекательным названием: «Ай, Пушкин молодец».