Мечтатели. Дикий хор. Новеллы

Когда пройдёт сто лет

Бывает, страдаю, ропщу, отрицаю,
Кажусь сам себе потерпевшим крах,
Не вижу выхода и не чаю
Найти облегченье в своих скорбях.
Но, собственно, что меня так гнетет?
Забудется все, как сто лет пройдет.

Вот я уже повеселел немного,
Мне жизнь представляется как роман:
То буду, как тролль, обманывать Бога,
А то, словно бес, напиваться пьян.
И пусть грехов моих невпроворот,
Забудутся все, как сто лет пройдет.

С душой, бореньями утомленной,
Направлю я парус в простор морей
И вот, успокоюсь во мгле бездонной
С душой растравленною моей.
Одно мне, что этот конец, что тот ―
Забудется все, как сто лет пройдет.

Нет, лучше пробиться сквозь жизни грозы,
Для книг от нее получив урок.
Умру я великим моголом прозы
И дворянином рифмованных строк.
Но вот что меня и теперь гнетет:
Забудется все, как сто лет пройдет.

Лихорадочные стихи

V

Все думаю и не могу понять:
Зачем урожай? Для чего листопад?
Зачем угрожает всему распад?
Зачем зеленеть, а потом увядать?
Могу лишь гадать.

Положим, голодных кормит зерно,
И сено потребно во время зимы,
И летом от листьев в лесу темно.
Но нам для чего сердца и умы?
Чтоб умерли мы?

Я спрашивал рощу, зарю, небосвод,
Течение рек, озерную гладь
И облако, что над горою плывет, ―
Все-все, что словам моим может внять:
― Просил ли я мне жизнь даровать?

Но молчали ― вода, земля, небосвод.

... дни шли, а волнения продолжались. Стоило выйти из своей комнаты на улицу, как можно было увидеть и услышать невероятные вещи. Как-то вечером я снова собрался в ресторан ужинать. Моросило, и я захватил с собой зонт. Пройдя полпути, я был остановлен толпой, которая намеревалась взломать временную ограду, охранявшую прохожих от падения в яму посреди улицы. Ограждение было выстроено из бревен и досок. Мне решительным тоном приказали помочь разбирать его, ведь на вид я достаточно силен и, наверное, годен хоть на это. Я понимал, что уклоняться не следует, и ответил, что с радостью окажу им услугу. И мы начали тянуть и ломать. Ничего не получалось. Нас было человек пятьдесят, но мы тянули не в такт и не могли свалить ограждение. Тут мне пришло в голову запеть ритмичную песню норвежских рабочих-камнеломов. Она помогла. Вскоре доски затрещали, и ограждение медленно рухнуло. Тут мы закричали "ура!"
Я хотел продолжать путь в ресторан. Тут подскочил какой-то оборванец, схватил мой зонт, который я поставил в сторонке, и зашагал прочь, сказав, что это его зонт. Я нашел свидетелей среди моих соратников по борьбе с ограждением, подтвердивших, что я пришел с зонтом.
― Да, ― сказал этот господин, ― но ведь сейчас революция?
Тут мои свидетели замолчали, как бы признав его право.
Но я-то не хотел этого признавать и силой отобрал зонт, а поскольку сделать это оказалось возможным только потому, что мы оба, и я, и тот господин, покатились по земле, этот господин стал звать на помощь. Опять набежали разрушители ограждения, и, когда этот господин пожаловался, что я на него напал, я возразил:
― Да, но ведь сейчас революция? ― и ушел, забрав с собой зонт.