Идиот. Белые ночи. Село Степанчиково и его обитатели

Здравствуйте! Меня зовут Наташа, мне 30 лет и я Идиот.

Много лет я боялась русской классической литературы. Подавляющее большинство писателей просто не существовали для меня, а Толстой и Достоевский дико пугали. До такой степени, что я начала демонизировать их произведения - я ничего не пойму, это для другого уровня развития и восприятия, это для особо вдумчивых и сосредоточенных, а я что, кто я такая пред ними. Решительно замахнувшись на Льва Николаевича, я больно получила по носу. Это напугало меня дополнительно, но нельзя жить без Достоевского в этом мире и я пристроилась с “Идиотом” в очередной тур Долгостроя.

Что я могу вам сказать...

Вероятно, моя книгожизнь до Достоевского и после него - это будут две разные жизни.

Вероятно, таких удивительных людей я больше не встречу у других авторов - даже отрицательные персонажи не совсем черные, они все, каждая второстепенная букашка, имеют Мотивы, Мысли, Чувства. Кто-то вызывает раздражение, кто-то требует участия - но никто из них не похож на картонную декорацию.

Вероятно, Достоевский - самый перечитываемый писатель. С первого раза я уяснила сюжет, но сколько там сказано личного от самого автора! Он словно приглашает к разговору на самые разные темы и, хотя собеседник он многословный и увлекающийся, мне было бы с ним интересно.

Вероятно, зря я столько лет боялась Фёдора Михайловича и отказывала себе в таком замечательном удовольствии. Говорю же, Идиот.

Рыцарь бедный…

Я так долго решалась написать рецензию на мою самую любимую книгу, которая всегда вызывает у меня бурю эмоций, ТАК ОНА ХОРОША! Помню, как читала «Идиота» впервые, как была потрясена, как не могла заснуть ночью, как перечитывала некоторые моменты по несколько раз. Я полюбила героев этой книги всей душой, а особенно, конечно, князя. Читала, что Федор Михайлович задался целью «изобразить вполне прекрасного человека» когда стал писать роман «Идиот». Достоевский считал, что эта задача безмерна, и потому все писатели всегда перед нею пасовали. По его мнению из прекрасных лиц в литературе стоит всего законченное Дон–Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон, а потому Достоевский специально наделил своего героя болезнью, которая должна была бы внушать неприязнь. Этот момент очень важен не только тем, что на душевном здоровье героя завязана интрига романа, но и тем, что болезнь нисколько не отталкивает от князя… Он воплощение добра, бескорыстия, честности, и часто именно за это его и называли «идиотом», но почти каждый чувствовал в нем человека в высшей степени прекрасного!

Аглая: «…здесь все, все не стоят вашего мизинца, ни ума, ни сердца вашего! Вы честнее всех, благороднее всех, лучше всех, добрее всех, умнее всех! Здесь есть недостойные нагнуться и поднять платок, который вы сейчас уронили!»

Ипполит: «Стойте так, я буду смотреть. Я с Человеком прощусь»

Елизавета Прокофьевна: «Я вижу, что вы добрейший молодой человек»

Настасья Филипповна: «Прощай, князь, в первый раз человека видела!»

Князь деликатен в высшей степени, встретившись со злобою, он не возмущен ею, а стыдится за человека и не боится быть смешным:

«… быть смешным даже иногда хорошо, да и лучше: скорее простить можно друг другу, скорее и смириться…»

Князю особенно свойственна жалость. В Швейцарии он из жалостью к Мари смог достучаться до чувств детей, чем осчастливил бедную девушку перед смертью и был счастлив сам. Весь роман его с Настасьею Филипповною это проявление жалости.

«Я ее не любовью люблю, а жалостью»

Лев Николаевич пытался помочь окружающим его людям, вылечить их души своей добротой и проницательностью… Всякое слово имело для него особый смысл:

Чpез час, возвращаясь в гостиницу, наткнулся на бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет. Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения. Смотрю, она так набожно-набожно вдруг перекрестилась. «Что ты, говорю, молодка?» (Я ведь тогда всё расспрашивал). «А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится». Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о боге как о нашем родном отце и о радости бога на человека, как отца на свое родное дитя, — главнейшая мысль Христова!

Достоевскому удался замысел об идеальном человеке - каждое слово, каждое движение героя строго обдумано и глубоко прочувствовано. Федор Михайлович от имени князя описал многое, что в свое время было пережито им самим: чувства вызванные картиной «Мертвый Христос», ощущения осужденного на казнь человека - может именно поэтому эти эпизоды так трогают сердце!

“Что если бы не умирать! Что если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!”

Жаль, что князь не оказался среди людей менее гордых, несчастливых, обиженных. Жаль, что он не смог помочь всем, кому хотел. Жаль, что его сердце и душа не выдержали страшного напряжения. Жаль, что все так закончилось…

А завершить свою путанную эмоциональную рецензию я хотела бы стихотворением Пушкина, которое упоминается в этой необыкновенной книге и как нельзя лучше подходит нашему герою:

Жил на свете рыцарь бедный Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и прямой. Он имел одно виденье, Непостижное уму, — И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему. С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, Он до гроба ни с одною Молвить слова не хотел. Он себе на шею четки Вместо шарфа навязал, И с лица стальной решетки Ни пред кем не подымал, Полон чистою любовью, Верен сладостной мечте, А. М. D. своею кровью Начертал он на щите. И в пустынях Палестины, Между тем как по скалам Мчались в битву паладины, Именуя громко дам, Lumen coeli, sancta Rosa! Восклицал он дик и рьян, И как гром его угроза Поражала мусульман… Возвратясь в свой замок дальный, Жил он, строго заключен, Всё безмолвный, всё печальный, Как безумец умер он...

Не столь часты мои встречи с героями Достоевского, и ныне я понимаю отчего. На фоне его героев и происходящих с ними событий читатель кажется сам себе маленьким и будто ничтожным, собственная жизнь какой-то мелкой, характер - неглубоким. Ну еще бы, нет в нас той страсти и исступленности, нет широких жестов и порывов души, не можем мы, подобно персонажам, спокойно и великодушно отдавать любовь всей жизни другому, не в состоянии спокойно смотреть за тем, как в огонь летят сотни тысяч рублей ассигнациями (это и сейчас большие деньги, а уж в девятнадцатом-то веке!..), нет в нас того океана чувств... После его книг нужен месяц (а то и два), чтобы прийти в себя, вновь и вновь задаваясь вопросом, а что это было?

История любви? Полноте. Да разве можно любить сразу обеих - скорее уж не любишь в таком случае никого. Причиняя боль, разве любишь? Серьезно? Любовный треугольник, представленный автором, был слишком острым и пронзал углами насквозь всех своих участников, доводя Настасью Филипповну до полного помешательства, князя - до болезни, Аглаю Епанчину - до отчаяния. Любовь должна приносить радость, но, видимо, только в теории: в романе Федора Михайловича она ложилась тяжким бременем, пригибая окончательно к земле, она сводила с ума и доводила до преступлений (Рогожин) - я уж молчу про зависть и подлость (Ганя Иволгин), пышным цветом распускавшиеся на страницах книги.

Любовь - то хрупкое и нежное романтическое чувство - вмиг становилась товаром и предметом торга, средством подняться по служебной и социальной лестнице, золотым кубком за достижения по жизни. Нет, не любили здесь, в книге по-настоящему, вот чтобы в самом деле - отдать и больше не навязываться, уйти в сторонку, молча и без претензий. Я видела здесь материнскую любовь, сестринскую, отцовскую, но любовь мужчины и женщины - увы и ах... не нашла...

Можно ли спасти всех, и главное - стоит ли? Не лучше ли в таком случае начать с самого себя, свою вечную душу спасти, сохранить и преумножить ее богатства, не гоняясь за призрачным счастьем, не стучась в двери, за которыми тебя не ждут?

А может, это и была история поиска себя в мириаде людских судеб? Мы открываем свои внутренние качества через взаимоотношения с другими: учимся смирению и гордости, умению постоять за себя и настоять на своем, умению отличать друзей от врагов, не соблазняясь красивыми фразами о вечной дружбе и непреходящей любви...

Пресловутая история успеха в обществе? Когда, чтобы добиться признания, желательно несильно выделяться из массы: оригинальность, разумеется, приветствуется, но не до такой же степени.

История загубленной жизни, да еще и не одной? И это тоже...

Сложно говорить внятно и последовательно, о чем же на самом деле "Идиот" Достоевского, потому что для каждого он свой. Каждого из читателей, думаю. привлечет в нем что-то свое, уникальное.

Мне, к примеру, отозвались в сердце предсмертные исповеди одного из второстепенных героев романа - умирающего от чахотки Ипполита и размышляющего о человеческой ординарности, гении и таланте, а также о зависти и слабости тех, кто лишен подобных талантов и способностей.

Ненавижу я вас, Гаврила Ардалионович, единственно за то, — вам это, может быть, покажется удивительным, — единственно за то, что вы тип и воплощение, олицетворение и верх самой наглой, самой самодовольной, самой пошлой и гадкой ординарности! Вы ординарность напыщенная, ординарность не сомневающаяся и олимпически успокоенная; вы рутина из рутин! Ни малейшей собственной идеи не суждено воплотиться ни в уме, ни в сердце вашем никогда. Но вы завистливы бесконечно; вы твердо убеждены, что вы величайший гений, но сомнение всё-таки посещает вас иногда в черные минуты, и вы злитесь и завидуете.

Мне очень близки оказались финальные рассуждения еще одного не самого главного персонажа в книге - Евгения Павловича Р. - о том, чем на самом деле была "любовь" Льва Николаевича Мышкина к роковой черноглазой колдунье.

Согласитесь сами, князь, что в ваши отношения к Настасье Филипповне с самого начала легло нечто условно-демократическое, так сказать, обаяние “женского вопроса”. Я ведь в точности знаю всю эту странную скандальную сцену, происшедшую у Настасьи Филипповны, когда Рогожин принес свои деньги... Вы, юноша, жаждали в Швейцарии родины, стремились в Россию как в страну неведомую, но обетованную; прочли много книг о России, книг, может быть, превосходных, но для вас вредных; явились с первым пылом жажды деятельности, набросились на деятельность! И вот, в тот же день вам передают грустную и подымающую сердце историю об обиженной женщине, передают вам, то-есть рыцарю, девственнику — и о женщине! В тот же день вы видите эту женщину; вы околдованы ее красотой, фантастическою, демоническою красотой (я ведь согласен, что она красавица). Прибавьте нервы, прибавьте вашу падучую, прибавьте нашу Петербургскую, потрясающую нервы оттепель; прибавьте весь этот день, в незнакомом и почти фантастическом для вас городе, день встреч и сцен, день неожиданных знакомств, день самой неожиданной действительности, день трех красавиц Епанчиных и в их числе Аглаи; прибавьте усталость, головокружение; прибавьте гостиную Настасьи Филипповны и тон этой гостиной...

Я понимала переживания Елизаветы Прокофьевны, тревожащейся за своих дочерей: в книге рвались некоторых из тонких семейных нитей, а другие, напротив, будто становились крепче.

Удивительное дело, главные герои книги, вроде бы знакомые по блестящей экранизации романа с Евгением Мироновым в главной роли, вдруг оказались для меня незнакомцами. Вот что значит взгляд автора и взгляд режиссера. Мышкин, этот добрый, нежно-трепетный, невероятно чувствительный и ранимый молодой человек, к концу произведения стал немного сдавать в моих глазах. Каждый человек - это целая Вселенная, и мышкинская Вселенная вдруг начала наполняться для меня мрачно-грязными оттенками, его рассуждения о христианстве и оскорбления людей другой веры, кажется, добили окончательно. Ты можешь верить во что-то, отдавая этому силы и время, но, думается ты не имеешь морального права оскорблять и принижать при этом чувств и убеждений других. Его милосердная любовь-жалость тоже начала казаться неким благодеянием (подаянием даже), которого не просили - лишним, ненужным, вредным. Настасья Филипповна и не поверила в нее до конца, я тоже не верю...

Жаль всех, бесконечно жаль всех в этом романе. Запутанный писателем клубок судьба распутать была уже не в силах.

Чертовски рада, что наконец-то дошла до этого романа. И открыла его сейчас - в зрелом возрасте. Думаю, в юности бы не поняла бы и половины. Хотя о чем это я: мне кажется, и до сих не поняла до конца. Достоевский не морализаторствует, тем и сложен: не что хотел сказать, а чему хотел научить? Ответов мы, разумеется, уже никогда не узнаем, но прикоснуться к прекрасному было приятно. На фоне всех красочных и ярких современных, зачастую однодневных книжечек, которые забудутся через неделю после прочтения, "Идиот" кажется серым монолитным столпом, вечным, неизменным. Немым укором. Немым примером, как должно жить и как все-таки не стоит.

На очереди - роман Достоевского "Подросток". Не знаю, скоро ли доберусь или нет, но уже явственно предвкушаю то интеллектуальное наслаждение, которое меня, по всей видимости, ждет.