Nevermore

Так устроена природа человека, что из всех эмоций едва ли не приятнейшим, едва ли не сладостнейшим является чувство собственной правоты.

— Разрази меня, если у этой дамочки Никодемус не самый потрясный домишко, какой я видел в жизни. По сравнению с ним усадьба старого Ашера — что южный конец коняки, которая скачет на север.

Из глотки матроны вырвалось радостное восклицание, тембром и звучностью слегка напоминавшее брачный клич североамериканского журавля.

Усадьба Никодемусов, занимавшая целый городской квартал, была окружена высокой стеной из прочного кирпича. Над воротами этого надежного бастиона караулили две резные свирепые фигуры с туловищами льва, крыльями стервятника, оскаленными мордами драконов и когтистыми лапами орла.

— Черт, что-то у вас жабры посинели, По!
— Те признаки глубокого уныния, которые вы различаете на моем лице, являются вполне естественной реакцией на весьма печальные события последних дней, — ответил я.

Среди наших общественных обязанностей едва ли найдется более тягостная, нежели разыгрывать гостеприимство, когда душу терзает забота.

Дотянувшись рукой до затылка, я нащупал небольшой, но отчетливо выступающий узел, причем столь чувствительный, что от легчайшего прикосновения моих пальцев раскаленное острие боли, подобное огненной стреле, выпущенной из лука дикого апача, пронзило мою голову, и я содрогнулся в агонии.

Я несколько раз поморгал, чтобы вернуть своим визуальным способностям прежнюю ясность и фокусировку, и увидел, что смотрю прямо в лицо полковника Крокетта, который, в свою очередь, взирал на меня с выражением озабоченности и все же облегчения.

Это воспоминание пронизало меня дрожью страха, охватившего каждую частицу моего бытия.

— Джентльмены, боюсь, в нездоровом воздухе этой комнаты есть нечто, к чему моя респираторная система оказалась до крайности чувствительна, а посему я полагаю за лучшее вернуться в свое скромное жилище, где я смогу с большей пользой применить свою энергию и в нерушимом спокойствии осмыслить все те многообразные загадки, с которыми мы столкнулись.

— Если не ошибаюсь, это копия — причем выполненная с большим тщанием и умением — известной картины «Смерть Сарданапала» прославленного французского художника Эжена Делакруа,[25] — заметил я.
— Французского, э? Так и думал, без проклятых иностранцев дело не обошлось. Ей-богу, По, чтоб меня в медвежьем жиру изжарили, если мне доводилось когда-либо видеть что-нибудь более бесстыжее. Такое и в мужском клубе не повесишь!

Судя по хмурому лику небес, я понимал, что ближайшие часы не принесут перемен в той унылой погоде, которая вот уже несколько дней омрачала и даже угнетала наш город, а потому я снял с вбитых в стену крюков шляпу и плащ и поспешил к выходу.

При этих словах тревожная дрожь, подобная гальваническому разряду электрической батареи, пронизала все фибры моего существа.

День с самого утра, когда я вышел из дому, был пасмурным, но даже к этому скудному серому свету глаза приспособились не сразу, после того как сетчатка на протяжении многих часов была лишена необходимых ей стимулов.

— Должен вас предупредить, Нойендорф, что хоть я и питаю антипатию к физическому выяснению отношений, все, кто знаком с моими спортивными успехами, признают во мне мастера боевых искусств, и если вы опрометчиво настаиваете на подобном испытании, я не усомнюсь пустить против вас в ход всю деструктивную энергию, какой я располагаю.

...Элиза По, которая всего за четыре месяца до того стала драгоценным сосудом и орудием моего появления на свет.