Цитаты из книги Черный обелиск

«Добро не так безобидно, как кажется, и бывает гораздо разрушительней, чем простая злоба».

— Человек живет мечтами. Вы этого еще не знаете? — Нет. Я еще слишком молод. — Вздор, вы не слишком молоды. Но вы продукт военного времени — эмоционально незрелы и уже приобрели опыт убийства.

Но, видно, так уж повелось на свете: когда мы действительно что-то начнём понимать, мы уже слишком стары, чтобы приложить это к жизни, так оно и идёт - волна за волной, поколение за поколением, и ни одно не в состоянии хоть чему-нибудь научиться у другого. 

Красота, отмеченная совершенством, подвластна, как и все, законам рока и тоже смертна!

Знаток потусторонних миров и земных вин...

Я смотрю на него. Вот он сидит передо мной, несокрушимая твердыня церкви, и ничто не может поколебать ее. А за его крупной головой притаилась ночь, тревожная ночь Изабеллы, эта ночь взволнована и стучит ветром в окна, она полна вопросов, которым нет ответа. Но у Бодендика на все есть ответы.

...видно, так уж повелось на свете: когда мы действительно что-то начнем понимать, мы уже слишком стары, чтобы приложить это к жизни, так оно и идет — волна за волной, поколение за поколением, и ни одно не в состоянии хоть чему-нибудь научиться у другого.

Вся суть в мундире, говорил Валентин Буш после второй бутылки Иоганнисбергера, в то время как Эдуард Кноблох все больше предавался меланхолии и мечтам о мести, - только в мундире. Отними у военных мундир - и не найдется ни одного человека, который захотел бы стать солдатом.

– Должно быть, дождь пробуждает в вас повышенную эмоциональность и склонность к демагогии, – сдержанно отвечает Бодендик. – И вам, как видно, хорошо известно, что с помощью ловких пропусков, извращений и одностороннего истолкования можно вызвать сомнение в чем угодно и опровергнуть все на свете.

Десять лет назад я бы никогда не поверил, что буду пить вино со своим духовником; но я бы тогда тоже ни за что не поверил, что буду убивать людей и меня за это не только не повесят, но наградят орденом, - и все-таки это случилось.

— Видите! — с горечью восклицает Генрих, обращаясь к Ризенфельду. — Поэтому мы и войну проиграли! Во всём виновата наша расхлябанная интеллигенция и евреи. — И велосипедисты, — добавляет Ризенфельд. — При чём тут велосипедисты? — в свою очередь удивляется Генрих. — А при чём тут евреи?

Никогда не предпринимай никаких сложных ходов, если того же можно достичь гораздо более простыми способами. Это одно из самых мудрых правил жизни. Применять его на деле очень трудно. Особенно интеллигентам и романтикам.

... разве вы не знаете, в чем первый признак настоящего человека? Он отвечает за содеянное им!

Люди и без того наделены удивительным даром лгать и обманывать себя, но этот дар особенно блистает в случаях смерти, и человек называет его пиететом. Самое удивительное, что он очень скоро сам проникается верой в свои утверждения, как будто сунул в шляпу крысу, а потом сразу вытащил оттуда белоснежного кролика

Собственность рождает стремление к порядку!

— Я не способен ходить по радуге, Изабелла, — говорю я. — Но очень хотел бы научиться. А кто способен? — Никто. — Никто? И ты тоже нет? Изабелла качает головой. — Никто, — повторяет она. — Но достаточно, если человек об этом тоскует.

— Какое значение имеют слова? — Огромное, — шепчет Изабелла. — Они — все. Ты их боишься? — Вероятно, все мы боимся, как бы не наговорить громких слов. С их помощью люди так нестерпимо много налгали. Может быть, мы боимся и наших чувств. Мы уже не доверяем им.

Никогда не показывай женщине новых мест, тогда ей туда и не захочется и она от тебя не убежит.

«- Разве вы не знаете, каковы три самые большие драгоценности нашей жизни? Добродетель, юность и наивность! Если их утратишь, то уж безвозвратно! А что на свете безнадежнее многоопытности, старости и холодного рассудка? – Бедность, болезнь и одиночество, – отзываюсь я. – Это только другие названия для опыта, старости и заблуждений ума.»

... любовь не знает гордости. Но я боюсь, что ты даже помочиться не можешь без мировоззрения.